............

15.

Катарина гладила шерсть безжизненного зверя. Пыль и щетинки лезли ей в ноздри. Ей пришлось несколько раз сильно чихнуть.
Она всё толстеет, подумал Петер.
Альбертина непокоилась, но не желала встать и сквозь кабацкую сутолоку пройти в туалет. Бутылка вина была полуполной.
— Всё не так, всё не годится, — задиристо сказала она.
Альбертина уже охмелела и курила сигареты одну за другой. Нё рыжые волосы дико топорщились.
Катарина ударила рукой по столу.
— Ну и что?! Бывает и не то! В каком-то отвратительном свитере моя мать регулярно валится за моей дверью. Рыдая, она сидит на лестнице. Совершенно жуткие краски, как тебе?
Она нервирует меня, подумал Петер.
Альбертина смолчала и продолжила пить.
— Проклятые деньги, — пробурчала Катарина. — Прости… скажи, да или нет… ты не могла бы немного накачать меня?
Альбертина положила руку на плечо своей подруги.
— Сколько тебе надо?
— Нет, — вскрикнула Катарина, — я не возьму. Клянусь тебе.
— Итак, сколько?
— Я не хочу!
Она отстранилась от руки Альбертины и скребла шерсть пса.
— Не ставь из себя. Сколько?
— Оставь! — грозно откликнулась Катарина. — Я тебе этого не прощу!
Петер слюной растёр себе брови и заморгал, рассматривая стойку.
— Ну ладно. Ещё бутылку вина?
— Естественно.
Тридцади с небольшим лет мужчина и женщина ломились к нарочно свободным местам в конце стола. Они мельком поздоровались с Катариной.
— Мои прежние знакомые, — сказала Альбертина.
— Но к чему они мне здесь?
Альбертина внезапно встрахнула головой и закопалась пальцами в волосах.
— Вот она! Видишь?!
Катарина пошерстила её волосы.
— Ничего не вижу.
— Ничего? Вот! Вот!
Она склонила голову почти до стола. Катарина внимательно щупала её.
— Ничего не вижу.
— Но я чую их. Там она сидит, скотина рогатая.
— Нет, правда ничего. Минутку...
Катарина щёлкнула ногтями в волосах.
— Пара вшей. Погоди, я их уделаю. Слышишь?
Смеясь, Альбертина обняла подругу.
— Ты моя премиленькая. Обезьяны так ищут вшей… разве нехорошо? Я ненарочно, да и что остаётся двоим идиоткам?
Они затараторили.
— Я подумала то же.
— Как они отреагировали на мою акцию?
— С отвращением.
— Но я вовсе не хотела сделать им плохо. Они постоянно набиваются в постель, лезут на мишку (плюшевого, — прим. перев.) Он лежит на подушке — и его чёрная шёрства похотливо топорщится от этих малышек. В сущности они хорошие.
Катарина вытерла своё распалённое лицо.
— Значит и я хорошая. Моя самая старая кукла, голоногая Лотта, сидит на кушетке. В печали я кладу её в свою постель.
Кого это интересует, подумал Петер.
— Ты моя любимейшая, — Альбертина чмокнула подругу в нос. — А что с этим милым псом, которая всегда с тобой?
— Мне его снова придётся сдать в починку.
Пара на конце стола помахала Фридриху.
— Желаем доброго вина, — сказал мужчина.
С вызовом, словно он уже много раз пил здесь совершенно жалкое вино.
— Бутылку из лучших, — поддакнула дама.
Её спутник кивнул и невольно изобразил руками объём бутылки, словно хозяин был слабоумным. Фридрих искоса окинул взглядом Катарину с Альбертиной.
Альбернита внезапно сникла, её глаза устало заблистали так, словно она капитулировала. Она ощутила, как выступили её скулы и сморщились румяна под глазами. На её тёплую кожу лёг прохладный, взмытый алкоголем фильм. «Ты бы проводил меня домой,» — попросила она Петера.
Она наскоро попрощалась, черкнула пару слов на пачке сигарет, несколько раз поцеловала в щёки и в губы Катарину и ринулась к стойке чтобы заплатить за всех.
Во дворе её вырвало. Облегчённо стеная в паузах, она слышала писки мышей из сарая. Мне хорошо, думала она при шорохе.
Они ещё немного погуляли. Альбертина тайком улыбалась. Мужчины оборачивались им вслед. Когда снова задождило, она остановила такси. Петер вернулся.
С добрым остатком вина в бутылке Катарина азартно и страстно наседала на пару. Она просила денег.
Те явно досадовали. Стараясь не слышать просьбу, дама хлебнула вина и чуть не подавилась. Мужчина тянул время и предлагал «после и по существу».
— Никаких дискуссий, прошу, — сказала Катарина и встала.
Дама порылась в кошельке и, не глядя на Катарину, сунула её в руку две пятимарковые банкноты, а затем, после краткого раздумья, ещё одну десятимарковую.
— Благодарю, — отрезала Катарина.
Она сунула пса под мышку и сквозь толпу двинулась к выходу.
— Я предвкушаю хорошее, — сказала она Петеру.
Она умиротворённо внимала пощелку своих каблуков по безлюдным улицам. Они шли к нему. Его окно светилось. Они ни шатко ни валко вскарабкались по лестнице. У его двери она надолго остановилась. Они ничего не расслышали. Тихо отворил Петер. На его скомканной постели лежал Августин.
— Вы педики?
— Ах, пожалуйста оставь это. Я чувствую себя на пару шагов отставшим от мира.
Его комната был полна тысячами обрывков, листов и страниц. На бельевых верёвках трепыхались бумажные флаги.
— Все твои выдумки?
— Придумки.
— Это вдохновляет тебя?
— Да. Когда темнеет.
— Могу я остаться?
— Охотно.
— О чём ты думаешь?
— Я нахожусь в тишине незнакомой квартиры. Чувствую тесноту брюк. Тысячную долю секунды я испытываю гневное желание всё тут одним махом перебить. Затем я печально сижу в спальне и представляю себе, как вдруг неожиданно войдёт хозяйка. Нет ничего жалче меня в этот миг. Но она не спохватится и не усложнит моей миссии своими шагами. 

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Комментариев: 0

* * *

13. Начало романа см. в этом блоге

Задождило. Они снова стояли на автобане.
Петер думал ни о чём.
— Поедем-ка назад во Франкфурт, — сказал он.
— Да, — откликнулся Августин.
— Ты тоскуешь по Эльвире?
Августин пожал плечами.
— Ты думаешь, наши сердца могут выгореть?
Дождь крепчал. Авто неслись мимо.
— Тебе оскорбляешь бытиё? — спросил Августин.
Петер содрогнулся. Наконец он возразил:
— Бытиё это глушь.
Радом с ними останивилось авто. Они нагнулись и всмотрелись в напряжённо ожидающего водителя. «Куда вам?» — «Куда вы, туда и мы». Мужчина испуганно поднял стекло и рванул прочь. Они выругались вслед.
— Ты каешься? — спросил Августин.
— Ты о том, что я сделал?
— Да, и в том, каков ты.
— Я не желаю ничего чужого.
— Сидя на берегу озера с женщиной и взирая на звёзды, ты не каялся?
Петер покачал головой.
— А когда ты просыпаешься один, и тебе открывается занавешенный, несказанный день, тогда ты каешься во всём?
Петер кивнул.
Они махнули водителю. Уж этот автомобиль затормозил и через пятнадцать метров стал.
Мужчина взял их с собой. В салоне пахло шнапсом.
— Пережить вы можно пьяный турок? — спросил он на ломаном немецком.
Затем представился. Оказался немцем. Он рулил довольно уверенно, но с ветерком.
— И здесь за мной собаки Чаушеску, — сказал он, взглянув в зеркало заднего вида.
— Чаушеску не турок, — возразил Августин.
Мужчина не внял правке.
— Я осмелился, — продолжил он, — назвать его коммунистическим царём. С тех пор они следят за мной.
Как сумасшедший он нёсся в направлении Франкфурта.
— Они хотели отравить меня. Эти собаки на приёме прыснули мне яд из шприца-авторучки в мой бокал. Я не дурак. Я нарочно опрокинул его. Вы бы увидели их мины. Собаки остались без ордена.
Он смеялся и кашлял. Автомобиль нёсся по сырому автобану со скоростью за сто километров в час. Петер напряжённо ждал конца всему этому. На миг он задумался о своём отце. Однажды он начистоту поговорил с Петером, который ощутит тогда, что отец с ним абсолютно честен.
— Я твой отец...
Дальше Петер не мог вспомнить. Кивая, мать утверждала правду и смотрела на Петера. Затем они пошли гулять.
У Франкфурта водитель съехал с автобана.
— Мы… друзья, — сказал он и потыкал их пальцами. — Мы пить! Много пить!
— А вам не охота поехать в Париж? — спросил его Августин.
— Париж! — смеясь, воскликнул он. — Париж не проблема! Готово! Едем в Париж, где навестим мосьё Миттерана. Но Ольга с нами.
Когда они вышли в Заксенхаузене, дождь перестал. Он спросил как их звать.
— Я Марио, — сказал он и вынул из чемодана бутылку шнапса.
Они отшатнулись. Это его оскорбило, всего на миг. Он презрительно махнул рукой и хлебнул из горлышка.
— Ольга! — крикнул он дому на той стороне улицы. — Где ты?! Мы едем в Париж!
Задрав руку с бутылкой, он ринулся в подъезд. Вскоре он дико выскочил назад и избил ногами мешки с мусором у подъезда.
— В Париж! Ты не слышишь?!
Зажигалкой он подпалил газету и бросил её на мешки. Затем он собирал обрывки бумаг, поджигал и совал их в почтовые ящики.
Из дома вышла Ольга в дождевике. Она несла маленький чемодан. «Быстро! — бросила она. — Людям нужно получать почту».
Вчертвером они поехали в Париж. У Реймса им пришлось покинуть автомобиль. Они смертельно устали. В одном очень дорогом отеле в старом кирпичном особняке нашлись свободные номера. Когда они скованно входили в ресторан, Петер слышал храп и чихание треск и хруст по гравию въезжавших во двор грузовиков. Ему было ясно, что никто них не сможет заплатить. Ольга пожалуй думала о том же. Она что-то шепнула Марио, который широким жестом пригласил всех ко столу. Официант не состроил мину, но Петеру отчётливо представилось, как запрыгали от презрения и страху шарики в глубине его глаз. Это несколько ободрило его. Официант поклал им на стол огромное меню. Петер не нашёл в нем цен, отчего почти запаниковал. Он испугался, что для одного из это окончательно дезориентирует и собьёт с толку.
Он обратил внимание Августина на отсутствие цен. Тот пожал плечами. Это успокоило Петера. Марио выбирал блюда для них. Ольга скорбно сидела в на границе закулисья раздавшейся от обильного освещения «сцены». Петер поглядывал в сторону.
У окна сидела тихая пара, ревностно синхронизировавшая уровни вина в своих бокалах.
Петер представил себе их историю:
"— Я хотела бы подтянуть кожу у глаз.
Он был против. Она всё же решилась на операцию — и глаза её округлились, а взгляд несколько напрягся.
— Я хотела бы подтянуть груди, — сказала она позже.
Он был против. Она сделала операцию. Он был разочарован тем, что никаких заметных рубцов не осталось. Он так жалел..."
Они славно поели и канули в темноту. Дэвид Боуи пел «wild is the wind… o touch me...» Мимо мелькали, неслися вдаль сёла. Петер полвинулся к Августину.
Пару дней они пробыли в Париже. В метро играли музыкальные ансамбли, слышимые в сутолоке на станциях и при выходе из вагонов. Трижды в один день на различных остановках они видели белокурую девушку-арфистку и спрашивали себя, как она перебирается с места на место в подземелье со своим громоздким инструментом. На площади Бастилии они наблюдали двоих мужчин очень шустро пылесосивших тротуар.
— Адью! — крикнул Марио когда они пересекли объездную Метрополиса. Ольга с трудом удержалась от желания сделать круг почёта. Смирившись с автбаном в направлении ФРГ, она уснула.
Во Франкфурте Петер сразу позвонил Альбертине. Она смолчала в трубку. Августин желал утешить её. И пригласил её пообедать.
Они пошди за угол в «стекляшку». Он заказал порции с крабами. Они никогда не готовили горячих трапез. Обое чурались так называемой домашней кухни, с готовкой салатов, соусов и мудрёных мясных блюд. Нет, это не для неё. Петер увидел идущую по тротуару рослую блондинку. Альбертина! Он выбежал наружу и с такой охотой попал ей на глаза.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Комментариев: 0

Йохен Линк, «Франкфуртский крест». Роман (1984 г.) Главы 11-14

11.

Августина там не было. Никаких известий.
— Ты можешь ехать один! — в отчаянии крикнул Петер в подъезде.
Он пошёл в подвал к Фридриху.
— Жизнь полна безумия и совпадений! — воскликнул он хозяину, заметив там Альбертину и Катарину. — Бой сердца заметен на твоём лице.
В глубине у стены сидел Августин с кошкой. На столе лежало несколько свёртков, под столом — два дорожных короба. Петер присел к обеим женщинам. Он сделал вид, что не заметил Августина. Тот ел суп и закусывал бутербродом со смальцем.
Альбертина отпила большой глоток вина.
— Валяй и ты! — крикнула она Катарине. — Ага?
— Нет денег. Два-три дня в неделю я езжу по провинции и собирают рухлядь (крупногабаритный мусор, — прим. перев.) Весь чулан им забила. При случае ты можешь им полюбоваться. Я по горла сыта этим побирушничеством. Тебе хорошо. Ты проживаешь наследство. Слишком большое, чтобы надумать по-настоящему работать.
— Как волнительно, — удивлённо заметил Петер.
Он только и смотрел на Альбертину.
— Ты ошибаешься, — печально сказала она. — Я одна. Так часто сижу в своей комнате и вслушиваюсь в душевне шорохи.
Обе женщины молча пили вино. Фридрих сменил музыку. Состроив гримасу, он отбил ритм быстрого рока.
— Чем же ты занят на белом свете? — спроси его Петер и улыбнулся.
Тот смолчал.
Из колонок — «Ромео и Джульетта» группы «Дайр стрейтс» (Dire straits).
— Ты не промолчишь всю жизнь, — гневно заметила Катарина.
Фридрих прибавил громкости.
— В любом случае эта езда по Бэ-третьей не для тебя, — спокойно сказала Альбертина. — Тебе надо мойти с лыжни.
Катарина отодвинула тарелку и взяла пса себе на колени. Альбертина набивала себе сигарету.
— Мой дядя живёт в Веттерау, — сказала она. — Мелкий предприниматель: тихий, консервативный, педантический. Он держит конюшню поблизости. Ты будешь смотреть за домом. Мастерская, двор, пристройки, сараи. Довольно одиноко, но ты можешь там пожить. Твои родители пока заботятся о тебе?
— Чаще всего они довольны, когда обо мне ни слухом ни духом. Затем они внезапно беспокоятся обо мне. Это как припадок.
Фридрих принёс вина.
— Ты бы Шопена ещё раз поставил, — предложил ему Петер.
— Кроме того, лошади нужен овёс, — сказал Фридрих и взглянул в глубину комнаты на Августина, который кивнул ему. И склонил голову. Кошка потянула со стола краюху хлеба. Фридрих погрозил ей рукой.
— Они совершили зло, пустив меня в мир, — сказал Петер.
Альбертина покачала головой.
— Браво! — воскликнула Катарина, уже подвыпившая.
Она всё оживала.
— Браво, браво… и прозт (прозит, за здоровье, — прим. перев.)!
Она чокнулась с Альбертиной.
— Ну и калории! Я так жирею, что стыдно. Но мне недавно сказали, что алкоголь растворяет жировые бляшки, тормозящие кровоток, и с ним по крайней мере не заизвесткуешься. У меня ведь никакого образования, но что касается моего тела, то я соображаю, и для любви никакой науки не надо, ага?
Она кивнула Петеру. А тот не отрывался от Альбертины.
— Так и знайте, я помешана на любви, пока всё в путём, ведь должно быть исключительно. Притом я не против маленьких извращений, что вы, но только признанных и принятых. Понимаете ли, надо по-нстоящему немножко любить друг друга, взаимно нежничать, кормить друг дружку кусочками сыра или рулетиками колбаски, сдушать музыку, да, много музыки. Надо становиться мальчиком и девочкой, а не сразу сразу секс как чёрт из табакерки. Ах, и я бы охотно походила без бэгэ (ВH, бюстгальтер, — прим. перев.), ради такого особенного ощущения, но тогда мне нет прохода, а когда я езжу за рухлядью, то всё равно, что поделаешь. Грёбаные деньги, я просто не свожу концы. Скажи-ка, ты не могла бы мне одолжить, на пару дней, нет, нет, просто шутка, среди друзей деньги — вечное табу, впрочем, я познакомилась с крутой бабой, которую уж надую. Никогда! Ох, я немного хмельна, как-нибудь заброшу рухлядь и покатаюсь пару дней просто так, меня тянет туда и растуда, в Берлине ждёт меня любименький, хорошо бывало, они меня всё строже держали дома, мы ничего себе не могли позволить, а они только и заботились о моей мордочке («фётцхен», баварский диалектизм, — прим. перев.)… ах, как я потею, мои шмотки насквозь промокли, мне нужен свежий воздух и движение, смешно, я чувствую себя именно лаской, притом выгляжу крокодилом. Попробуйте возразить! Ах, я благодарна природе за мимолётный дар… Алло, Фридрих, ты великий (как прусский король, — прим. перев.), ещё вина, прошу!
Было поздно.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

12.

Августин через неделю вернулся и позвонил Петеру. Он неплохо заработал. Но Эльвира хромала.
Верхом они потопали по городу.
У Старой Оперы сидел один лирик в белом жакете и курил сигарету. Он натолкал уйму газет в тракторную покрышку и возился с зажигалкой, пока не занялась резина. Он наблюдал коптящие и пылающие ободья, и танцующие отражения сполохов на колоннах и фронтоне Старой Оперы.
Петер и Августин подсели к нему. Он заметил их голод. Достал из кармана жакета холодный шницель и подал им. Они вместе сидели и курили. Почуяв полицию, они убрались. Лирик остался.
В Заксенхаузене они услышали голос над головой. На площадке Башни Гёте при светлой луне они увидели очертания человека. Тот явно говорил с небом. Они ничего не разобрали. 
Августин шепнул Петеру: «Мы должны его спасти. Он видно самоубийца».
Петер всмотрелся. Голос смолк.
— Прочь! Прочь! — вскричал Петер, которому послышался шум падающего тела.
Они метрулись в сторону. Ничего не сталось. Они взглянули на усыпанное звёздами небо. Никакого силуэта на фоне Млечного пути.
Внезапно к ним подошёл мужчина. Он попросил огоньку. Они перевели дух. В этот миг несчастный упал с башни на улицу.
— Задница дырявая! — крикнул Петер мужчине.
Тот не понял его. Он принял Петера за шокированного и успокаивающе заговорил с ним.
— Что вы здесь делаете? — спросил его Августин.
— Я охотник, — он показал на свой зелёный наряд.
Они не рассмотрели цвета. Втроём отошли к фонарю и убедились, что мужчина в охотничьей одежде. На своём ато он отвёх их в пригородный лес, где показал им заказник. Они сидели на возвышении, курили, поочерёдно ели бутеоброд из корзины, пили пиво и наблюдали огни автобана внизу.
— Бандюги! Ворюги! Сброд! — внезапно окрысился охотник и топнул ногой.
Августин и Петер смолкли. Он достал из своей корзины дамскую сумочку.
— Сегодня вечером в вашем прекрасном городе я столкнулся с одним иностранцем, который вырвал эту сумочку из рук прохожей. Женщина криком звала на помощь. Парень побежал на меня. Я стал у него на пути. Он оставил мне сумочку. Я только что вернулся из Франции с охоты. Неделю назад вечером южнее Лиона, где пахло диким чесноком, я посадил молодого попутчика.
Он прервался, вытер рот тылом ладони и жадно хлебнул пива из бутылки.
— Молодой человек хотел ограбить меня. Я поймал его на горячем. Хотел добром кончить. А он вынул нож. Мне стало гадко. Я мог бы тотчас схватить своё ружьё и убить его. Необходимая оборона.
— Вы тогда испугались?
Августин дал знак Петеру «айда отсюда». Внезапно вспыхнул свет. Мужчина посветил фонариком на газетную вырезку.
— Взгляните-ка, — сказал он.
Они рассмотрели разрушенную избу.
— Дача в Дании… тут кончился уикэнд парочки из Гамбурга. Датский фрегат «Педер Скрам» плыл на манёвры НАТО «Боулд гард» на севере от Зеландии (провинция Нидерландов, — прим. перев.) Пущенная по ошибке боевая ракета корабль-корабль американского производства типа «гарпун», аналог французской «экзорсет» попала в этот домик. К ужасу влюблённой парочки, не так ли?
Друзья поблагодарили и раскланялись. Они постарались сойти с возвышения, не раскачав камни. И направились к автобану. Но седалище рухнуло, и охотник с рёвом провалился в лес. Они поспешили ему на помощь.
— Плохонько мне, — простонал он и ткнул пальцем в себе в грудь. — У меня протез. Хоть бы они мне новый вживили. Нет же, вставили использованный, ненадёжный. Пройдохи и рвань! Рекут клятву Гиппократа и пересаживают живым дрянь из трупов. Прошу вас, помогите мне дойти к авто. Ох, как больно!
— Ворюги!
— Я не вижу тут ни одного иностранца, — откликнулся Августин.
— Да ладно уж… — шепнул охотник.
Они доставили его домой к воротам и пропали. Он пожалуй сломал ногу. Но больше они ничем ему не могли помочь.
Петер позвонил Альбертине, но той не оказалось дома. Они переночевали на мусорнике на перекрёстке.
Утром они автостопом отправились на осенние манёвры «Гремучая стрела»
На асфальтовом пути стояли два грузовика маленького цирка. Рядом укротитель погонял индийских слонов, вытаскивающих увязший в пашне бундесверовский «джип» с ефрейтором. Рядом стоял офицер и, поглядывая на часы, нервно ругался: «Так не пойдёт. Я… и армия, мы чувствуем себя всё более зажатыми. Предписания, сроки, уставы, звери, непредвиденная пашня! Настоящая армия не способна маневрировать в подобных, пусть и мирных, обстоятельствах. Кроме того, мы получили ложную ориентировку».
Петер и Августин отсалютовали растерявшемуся офицеру. Над ними гремели летящие бомбардировщики.
На поляне они встретили примерно сорокалетнего мужчину в светло-коричневом костюме и стильном галстуке. Тот целил в небо что-то вроде средневековой катапульты.
— Один я уже «приземлил», — похвастал он.
Металлическими болванками он стрелял в пролетавшие самолёты, надеясь повредить их, или даже пробить.
Они дрогнули. Над верхушками деревьёв громыхнул реактивный истребитель. Мужчина погрозил ему кулаком. Из лесу вышла женщина. Мужчина представил им свою секретаршу. Они устроились пообедать.
— Вы принесли пару шкворней?
Она кивнула. Он вставил заряд и натянул тетиву, а она тем временем достала из портфеля скатерть и пластиковый короб для пикника. У неё были красивые слабые руки. Она принялась рассказывать им об Австралии, о дельфинах и о беззаботности психиатрических клиник. Они сошлись во мнении, дескать, опасные смирительные рубашки, угрожающие лица санитаров и врачей, койки в ряд и по номерам, резервные матрацы в шкафах.
Гремя, приблизился самолёт. Они закрыли уши. Мужчина палил в небо. Когда женщина убрала ладони с ушей, сердце Петера ушло в пятки. Любит он её? Августин завёл свои истории. Он старательно и от всей души повёл речь о собаке путейца и так искусно расписывал детали, что они перестали есть и очарованно смотрели ему в рот.
— Меня звать Хельгой, — сказала дама и протянула ему руку.
— Прекрасная рука сначала ему, — огорчился про себя Петер. — Итак, пойду я один в Сибирь.
— Рольф, — мужчина протянул им руку, а болванка полетела в небо как в молоко.
Обменявшись адресами, они расстались. На автобане им пришлось ждать. Собирался дождь.
— Что из нас выйдет? — спросил Августин.
— Мы у конца. Это вполне нормально.
Петер предложил размяться. С руками за спиной они поприседали.
— Никакой внутренней свободы мне не нашли, но...
— Что из нас выйдет? — спросил Августин.
— Бэ-третья тянет свой перст связующий, видишь? Нам надо уступить. Да и кто в силах уплыть в открытое море и не вернуться?
— Что из нас выйдет?
— По-моему, с таким вопросом надо иметь за плечами устроенный мир.
— Брось ты.
— А что у тебя за спиной?
— Я думаю о солдатах, ринувшихся на танке к Некару и оставивших на этом лугу свои шедевры.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

 

13.

В году котором-то бывалом поехали Петер и Альбертина на озеро Баггер. Петер не сводил с неё глаз. Откуда он мог узнать, что она влюблена в него?
Он наблюдал облака над автобаном. Приземлялся самолёт. На западном берегу был голый (или нудистский? FKK, freie koerper Kultur, — прим. перев.) Альбертина пошла в воду. И озябла.
— Фридрих — пьяница, — сказала она. — Он него несёт перегаром как из гаубицы по Веттерау (долина в Гессене, — прим. перев.)
Что она хотела этим сказать, думал Петер, «как из гаубицы» не из её лексикона.
Он всегда выходил перед самым Фридбергом, а она ехала дальше. Все окна нараспашку, чтобы проветрить. В свекольном поле он лёжа трезвел от дождя и холода.
Петеру наконец нечего было возразить. Без воодушевления поплыл он с нею вдаль. Когда они вернулись на берег, скрылось солнце. Петер основательно вытерся.
— А еще Катарина иногда поливает руку кипятком. Она ищет окно в реальность. Ошпаренными пальцами она пишет стихи о единстве природы, о голосах зверей, о небесных пейзажах.
— Мне они очень нравятся, — сказала Альбертина.
Врзвращение на её голубом «мерседесе» было как в фильме. Они поднялись по лестнице к её квартире. Петер кашлял. Дверь открыта. В готовую постель. Они крепко обнялись.
— Ты такая тёплая.
Она потёрла себе лицо. Они уснули. Обнявшись. Больше ничего не было.
— Иногда мне хочется детей, — сказала она за кофе.
Пальцы Петера сразу же схватили ближайшую сигарету.
— Но ты для этого слишком стара, — подумал он.
— Пойдём отсюда, прогуляемся?
— Мне надо подшить юбку. Иногда она порется от дикой тряски на колёсах.
— Мы уже недостатчно сосредоточены. Августин надевает наушники и отключается. В любом случае его не вытянешь. Я доволен, что с тобой могу поговорить об этом.
— Да. Всё легче, когда рядом такой как ты.
— Ты такая милая.
Она прижала свои холодные ладони к его лицу.
— Мой отец, — сказал Петер, — фаршируется всем, что под рукой. При этом он штудирует разлчные диеты и устраивает себе по нескольку разгрузочных дней. Но ночами мать ловит его на горячем, на ступенях подвала жрущим кошачий корм.
Альбертина мельком взглянула вверх и тряхнула головой. Затем они сидели молча. Игла стучала о зеленый напёрсток.
— Скоро ежевика, — сказала она. — Поможешь мне готовить мармелад?
Петер был счастлив предложению, рад возможности варить с ней мармелад, стеречь её на кухне, носить горячие банки в погреб.
Вечером они позвали Катарину и пошли с нею к Фридриху. Августин сел на своё привычное место. Двоим студентам он рассказал историю. Именно за двадцать марок.
«Пятнацать столетий назад в одной реке на юго-западе Индии был найден огромный алмаз. Невообразимо прекрасный. Но владельцам он приносил несчастья. Первой жертвой оказался брамин, укравший его со лба храмовой статуи, за что был приговорён к смертной казни. Купец увёз алмаз в Европу, где продал его и несказанно обогатился, но вскоре обанкротился из-за своего сына-картёжника. Он вернулся в Индию, где его загрызла свора диких собак. Камень приобрела французская королевская семья. Изо дня в день носившая его принцесса Ламбаль была убита толпой простолюдинов. Камень унаследовали Людовик XVI и его супруга Мария Антуанетта. Они погибли на гильотине. В послереволюционном Париже алмаз ненадолго исчез, до самоубийства сумасшедшего ювелира, недолго владевшего им. Купивший драгоценность русский князь подарил её своей парижской метрессе и застрелил её, но вскоре был зарезан. Алмаз появился на руке Екатерины Великой, и она умерла от сердечного приступа. Голландский гранильщик покончил с собой, когда его сын украл этот камень. Бриллиант оставил кровавый след в Европе. Вначале один турецкий султан купил его за полмиллиона долларов и подарил своей жене, которую он затем зарезал. Бриллаинт приобрёл один американский промышленный магнат и спрятал его в глубоком подземелье своего дома. Его сына переехал автомибиль, промышленник обанкротился и умер в сумаcшедшем доме. Его дочь умерла от передозировки снотворного, его жена стала морфинисткой».
— Где мораль? — спросил рассказчика будущий медик и дал ему двадцать марок.
Августин смолчал.
Госпожа Гепп и господин Зайлер протискивались между столами в поиске свободных мест.
Катарина шептала на ухо Петеру: «Она купила своему сыну мопед и крикнула ему с лестницы, чтобы он быстро и с шумом укатил от мамочки. Он принял её слова за чистую монету и пропал. Когда Зайлер пьян, он таскается с револьвером 38-го калибра. Он коллекционирует штыки, противогазы, рации и бронежилеты...»
— Волк в лесу сдох! — узнав Катарину, крикнул ей фрау Гепп. — Куда ты запёрлась всеми своими габаритами?! Как шахтёр!
Петер дал Августину знак «валим отсюда». Альбертина заказала бутылку вина. Женщины улыбались и чокались. Катарина ладонью стирала тушь с глаз на щёки. Женщины резко вскрикивали и нарочно визжали между приступами общего смеха.
Петер и Августин ещё раз прогулялись ночью. Мерцающие фонари освещали квартал. Горела аптека. Неизвестные подожгли стащенные с подъезда соведней продуктовой лавки картонные ящики и сухие отходы фруктов. Метровое пламя прихватило аптечную стреху. Пожарная машина струёй повредила вход в аптеку. Медикаменты плясали и сбивались в кучи на полках.
Они пошли дальше. А, свернув за угол, услышали взрывоподобный крик: «Поджигатели! Поджигатели!» перед домом напротив какой-то парень укрепил на заднем колесе автомобиля фейерверк и поджёг его. Огонь взорвал бензобак. Машина заполыхала. Из её открытых окон громыхала музыка.
Они поднялись по лестнице. Дверь госпожи Гамбах была приоткрыта. Она лежала на кухне. При ней был врач. Сидя за ужином она уткнулась головой в стол и умерла. Её лицо посинело. Рядом с ней лежал треугольный ломтик хлеба с колбасой. Врач вскочил ей на грудь и с ужасным шумом принялся «спасать» женщину. Он сломал ей рёбра. Он схватил её за рот, и зубной протез, описав крутую дугу, упал на ковёр. Он сколонился над ней чтобы сделать искуственной дыхание, но сразу отшатнулся.
— Не стоит хлопот, — сказал врач. — Она мертва и ничего не поделаешь.
Это прозвучало как вердикт.
— Что дальше?
— Мы мертвы. Убиты меланхолией.
— Зло велико и обширно в осязаемом мире, ты не находишь?
— Высокопарные слова действую мне на нервы.
— Есть высокопарная ниша в недрах человечества, иначе не было бы торгашества и рекламы...
— Будь осторожен! Если ты продолжишь, то окажешься террористом.
— Ну и?
Август остался у Петера. Они разделили постель, болтали, наконец расслабились и не блюли осторожную дистанцию. Их члены взаимно касались. Они скоро уснули. Августин рукой обнимал Петера. Петер затаил дыхание, словно был он в дальней-предальней стране.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы 

Комментариев: 0

Йохен Линк, «Франкфуртский крест». Роман (1984 г.) Главы 8-10

8.

— Я жажду бесконечности. Или независимости.
— А я — ближайшего.
— Низкого?
— Возвышенного.
— Я тоскую по мужчинам и женщинам.
Петер приспустил стекло. Облако потянулось по салону.
— Что осталось думать, чувствовать, делать? Ты знаешь?
— Всё выжато.
— Такое бывало.
Внезапно перед ними выстроилась густая колонна. Замедленное движение кончилось параличем. Они сунулись дальше. Оказались в разноскоростной «шахматичке». Наконец выкарабкались и снова стали.
— Детству присуще буйство.
— Тогда прими и следующее: под больным и нити простыни стонут.
— Надо только смириться с этим.
— Жажда, она такова: знакомое вгоняет в неизвестность… Осторожно! Стоят идиоты!
Августин хладнокровно тормознул.
— Они тёрлись у самых колес, представь себе. Теперь всё равно. И мы едем в Кассель.
— Будь спокоен, милый мой. Мы где-нибудь вынырнем под Франкфуртским крестом.
— Этой ночью?
— Тет-а-тет с ночью, будь совершенно спокоен.
— И ночами чаще всего светло как в полдень, ты не находишь?
Они крепко застряли в пробке. Издалека с неба к ним донёсся шум. Пробка замерла. Над ней пронёсся вертолёт.
Наконец открылась «течь» — и пробка начала рассасываться. «Форд» взгромоздился на «мазду». На боковой полосе навытяжку рядом лежали двое господ. Один в голубом, другой в коричневом костюме. Спутанные одной тонкой серой нитью.
— Газуй! — пропыхтел Петер.
Августин вдавил педаль — и обломки скоро остались позади.
— Они так смотрели на меня, что в один миг я ощутил глубочайшее согласие с собой.
Мчась по автобану, Петер и Августин жались друг к другу.
— Иногда в моих снах слышен топот, — продолжил Петер. — Кто-то топчет сапогами мои сновидения, думаю я и просыпаюсь.
— Мы уже на берегу.
— И окружены глубоким молчанием.
— Моря тянутся вдаль.
— Реки?
— Долины.
— Горы?
— Леса.
— Равнины?
— Они населены людьми, зверями, духами и чудовищами.
— Но милого лица любимой Альбертины мне тут не видать. Езжай немного помедленней, прошу тебя. Я её выглядываю, ты знаешь?
— Уже. Она спит?
— Она на двадцать лет старше меня.
— Её лицо молчит.
— Обьятия. Ласки. Шёпот. Смех. Тишина. Что это?
— Её маленькие стопы скользят по простыне.
— Да, это мне знакомо.
— Я увлекаю свои холодные стопы к её ножкам, и они сплетаются.
— Иногда женщины в самом деле остаются с одним.
— Кто они, женщины?
— Богоподобные, когда шепчут нерифмованное.
— Я иногда разворачиваю конфеты, если ты знаешь, о чём я.
— В постели такой интимный шорох, правда?
— Я чувствую себя под контролем.
— Время смотрит за нами.
Августин резко затормозил.
— Берегись, через несколько километров кончается лето.
— Прошу, не волнуйся и езжай быстрее. Давай, жми на газ!
— Если изволишь.
— Она была в моей комнате. Лампа свисала с полки. Мы сплелись.
— Её прежде трахали?
— Никогда. Мы лежали в моей кровати. Наши слова нищенствовали между нашими членами. По радио звучали старые шлягеры.
— Куда бывает доносятся волны музыки, там чистое безумие.
— Наш шёпот питал полутьму. Мы ворочались зажмурясь.
Петер медленно взад и вперёд ворочался на сиденье.
— Наш шёпот сгущался. Из её рта внезапно вырвался стон.
Августин застонал.
— Я готов для гламура.
— Жизнь. Мне нравится.
— Хорошо, что мы рождены.
— Я думаю о твоей кошке, которая от голода бешено прыгает на стены и дверь.
— Мы приедем уже сегодня.
— Я хочу ничего не забыть.
— Сон нейдёт. Мне включить свет?
— Зачем? Он просветит нам ладони и только.
— Нас сопровождает резкая усталость, ты замечаешь?
— Мы выедем на мол.
— Хорошо. Он сильно выдаётся в море по контуру мыса.
— Над нами кричат птицы.
— Ночные мосты.
— Кроме того, море уже старо.
— На берегу всюду лежат эксперты и вгоняют смертельные инъекции в воду.
— Тишь да гладь в моём теле.
— Я слышу прерывистое дыхание Альбертины.
— Вот бы двери во мне открылись.
— Одна за другой?
— Я боюсь встретиться с забытым.
— Я чувствую себя мужчиной.
Августин взглянул на свои брюки.
— Желаю с крутыми, тяжёлыми яйцами залезать на женщин.
— В чёрные тучи на срамный холм Альбертины. Её трещина словно улыбалась.
— Мужчина и женщина.
— Ночь полная комаров.
— Буйки колышутся на волнах.
— Мы едем всё дальше по молу в чуждое море.
— Бесчисленные поцелуи волнуют гладь.
— Ты уходишь со мной.
— Я совершенно тих.
— Прошу тебя, оставь руки в карманах.
— Я тут чтобы разочаровать тебя.
— Петля охватывает моё горло.
— Неудовлетворённые, мы хватаемся за каждую соломинку.
— Мы ждём подвижки горизонтов.
— Нечего время терять.
— Прозрачные влюблённые тянутся по воздуху мимо нас.
— Ты ревнив?
— Где мои часы?
— За нами хлопает веком луна.
— Не тревожьте меня.
— Мы выкрали себя из мира.
— Наши пальцы учатся новой песни и осязают законы тьмы.
— История «Доброй ночи».
— Что в сценарии?
—… удалён!
— Посекундно меняется то, что содержит привчно называемое нами программой.
— Приди, сокровенная подруга!
— Только бы нам не потерпеть фиаско.
— Смотри, море пока заметно.
— Почему ты медлишь?
— Мы можем оказаться в гуще кораблекрушения.
— Но я всегда стремлюсь прочь, к маленьким картинам.
— Ночь тихо откроет мои любимые книги. Я не доверяю себе одному читать их. Или мне следует решиться?
— Но увы, любезнейший!
— Вот как?
— Ты оставил на вокзале свой багаж.
— Верно. Никого не заботят книги.
— Они поседеют в вокзальном воздухе.
— Ты совсем рядом. Избавленный от меня.
— Иногда мне верится, что жизнь становится строже.
— Притом туже с годами.
— И как-то беднее многими чувствами.
— Прозрачная как вода.
— Неустроенная.
— Где-то надо мной в глубокой штольне висит телефон.
— У нас нет времени на посторонние звонки.
— Женщины иногда так глупы ввиду нашего беспокойства.
— При этом мы не достаточно решительны.
— Притом постоянно желаем видеться слишком часто.
— Я так насытился этими секундами.
— Я пожелал устраниться. Прости меня. Кому ещё мне сказать? В общем, я узнал себя, как неизвестную болезнь.
— Против всего есть одно средство.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

 

9.

Вблизи Касселя, у поворота на восток к Фритцлару, Петер попросил друга вернуться в Франкенберг. Он хотел ещё раз свидеться с аптекаршей.
— Только быстро, — вздохнул Августин. — Туда и сразу обратно, от и до, нет, ну это… да ладно уж. 
Они медленно поехали назад. Мерседес хрипел, но не чадил.
— Как было с Альбертиной? Рассказывай дальше. Итак, ты был в лавке Энди.
— Я выглядывал из-за одежды на стойках. Энди кивал ей. Альбертина просто смотрела поверх него. Она перебирала одежду и столкнулась с Катариной. Та прижала меня к витрине с рубашками.
— Что за шум, а драки нет? — спросила Альбертина. Она картинно возмутилась. — Оставь молодого человека!
— Она новенькая в этих местах? — спросила Катарина оробевшего Энди, который пожал плечами.
Я шмыгнул мимо Катарины и стал, прислонившись к прилавку. Моя рука играла с шерстью плюшевой собаки. Я наблюдал энергичную Альбертину, которая сняла со стойки стопку платьев и недоверчиво перебирала их на весу.
— Эта здесь совершенно не к месту, — сказала Катарина нервно рывшемуся в выдвидном ящике Энди.
— Не навивайся плюшем моих проблем, моя милая детка, — парировала Альбертина, прижав платье к груди и волнуя его низ. — Меня несколько беспокоит твоя фигура. Ты в самом деле не стройна.
Катарина бросилась на неё.
— Повтори что ты сказала, высокомерная… неряха!
— Ах, боженьки! Повторение не решит твоей проблемы.
Она повесила платья на стойку.
— Кроме того, меня звать Альбертиной.
Она улыбнулась мне. Я ковырял пальцем ухо собаки. Катарина ошеломлённо рассмеялась и закашлялась.
— Это круто, — выдавила она.
Она неожиданно протянула руку Альбертине.
— Я Катарина. Однажды пасхальным утром в андалузском пансионе я услашала, как хозяйка таким чудесным голосом звала горничную. Её имя парило в доме, столь красивом тем светлым утром, и оно запало мне глубоко в сердце. Я отставила своё старое имя. Никогда впредь не Ильзе. Нет. Катарина.
— А я, — возликовала Альбертина, —… угадай, как я звалась раньше?!
— Похоже, Дагмар.
— Нет.
— Ангелика?
— Нет.
— Мехтильд (Матильда, — прим. перев.)?
— Нет. Уте (в рус. перев. Ута, — прим. перев.). И только.
Женщины порывисто и тесно обнялись. И повернулись кругом, уткнулись в стойки. Я засмеялся. Энди мучительно улыбнулся за компанию с привлекательными клиентками. Хихикая и прыская, они пригладили свои платья.
— Выпьем по такому случаю, — предложила Альбертина.
Энди состроил мину. Снова ничего, подумал он.
Я пригласил их.
Они посмотрели на меня. Катарина потянула меня за рукав из лавки.
— Твоя собака!
Энди поднял её вверх. Катарина зажала неживую игружку под мышкой.
Так я познакомился с Альбертиной.
— И вот ты поглядываешь в направлении Франкенберга?
— Я поглядываю на умозрительные халтуры. Злоба — от мыслей, казавшихся важными.
— Тогда прочти мне что-нибудь прекрасное.
— Так нужно, Августин? Ладно, идёт.
Августин остановился на ближайшей парковке. Петер вынул из чемодана книгу Ганса Хенни Йана.
«Царём будет тот, чей конь первым заржёт на рассветному солнцу. У Дария был конюх Эбар. Когда семеро, державших было совет, разошлись, Путаясь во лжи и правде, Дарий обратился к нему: „Если ты умён, каким кажешься и что надо доказать на деле, то устрой так. чтобы выиграли мы, а ни кто другой“. Эбар ответил: „О, господин, похоже, дело это по моему уму, так что не беспокойся и будь уверен. Понимание найдёт путь к средству. Время года не противно делу...“ Дарий в нетерпении перебил его: „Если ты знаешь средство, то не упусти цель завтрашним утром“. По истечении ночи соискатели в сопровождении своих ближайших друзей потянулись к урочному месту состязания. Коня Дария вёл за узду одной рукой Эбар. Вторую руку он прятал в складках своих штанов. Улучив время он сунул её под нос жеребцу. Тот пару раз резко втянул воздух и заржал, так радостно и чувственно, как показалось присутствовавшим, восходящему солнцу. Так согласно уговору сын Гистаспа стал царём. Эбар возбудил жеребца рукой, которую он загодя сунул в срамную дыру кобылы и дал ему понюхать слизь, отчего тот на рассвете приветствовал невидимую возлюбленную».
— Ты думаешь об Альбертине?
— Она действительно слишком стара. Но это ни при чём.
— И...?
— Возбуждённый жеребец в утренних потёмках.
— Дальше, пожалуйста. Что ты думаешь делать?
— Мы могли бы задействовать инструменты и ночью взломать кабак. Это я могу и без тебя.
— Чтобы я не смеялся.
— Я представляю себе, что окно подвала на заднем дворе укреплено штангой. Домкратом я её срываю. Эхо разносит шум по двору. Вспотевший, я сразу иду к прилавку попить минеральной воды. Ем бутерброд с ветчиной плюс омлет и инспектирую безлюдный простор, где часто напрасно ждут женщин. Под весами стоят пивные и водочные бутылки с монетами. Я высыпаю их в пивной бокал и доливаю его до края мартини. Я вытаскиваю ящик из стола. Ложкой могу взломать музыкальный автомат. Там нечего взять: публика здесь скупа. Кассу легко взломать двумя отвёртками. Но я оставляю её нетронутой.
— Как было с Альбертиной, человечек?
— Мы покидаем двор и оказываемся в скупо освещённом, вымощенном досками проходе, ведущем к лестнице. Здесь подстрелили цветного. Гамбийца-нелегала, наркодилера. Он с ножом преследовал того с пистолетом и был задержан полицией. «Полиция, не двигаться, стоять!» — окликнули они его и несколько раз повторили то же по-английски. Однако, он молниеносно обернулся и бросился с ножом на полицейского.
— Да брось ты. Итак, что случилось?
— Стены «одеты» в рекламные стенды. В самом низу они расписаны детскими рисунками и каракулями. На углу — разбитое авто, разноцветное, опрысканное краской из баллончиков. Посреди двора, на грядке с зеленью и овощами возвышается поросший травой камень. Парочка в интимных обьятиях. Этот двор был моим родным.
— У лестницы, — сказал Августин, — ведущей к кабаку, однажды оставил я Эльвиру. На привязи, так, что она могла немного расхаживать. От дождя она пряталась под стрехой, где стояли стопы ящиков из-под минеральной воды и яблочного вина. Рассёдланная, в шерстяной попоне.
— Ну вот. Она мирно приветствовала нас и с первого взгляда узнала Альбертину. Я был горд.
Августин простонал. Картины несутся мимо него. Скорая помощь, бесконечные ряды кустов, поля. Его глаза цепко присосались к чёрным бороздам, ведущим вдаль.
Некоторые столы были заняты. Там и здесь приборы и салфетки. Обескураженная парочка у только что поданного спагетти. Они судорожно пытаются не одновременно тыкать вилками в общую салатницу.
— В чём дело? Да говори ты наконец...

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

 

10.

Девушка из аптеки давно ждала его в Сибири. Она вышла из полутьмы этажерок с косыми полками медикаментов. Лёгкое удивление его улыбкой.
Петер думал об Альбертине. Он упрекал себя. Нельзя быть влюблённым одновременно в двух женщин. Аспирин. Он не достал своё портмоне из кармана и прокраснел.
— А если я не смогу расплатиться? — в глупой гримасой пошутил он.
Спокойная, она так задумалась, что вовсе не замечала его вкрадчивого взгляда.
— Тогда ничего не поделаешь, — ответила она и зажала коробочку в руке.
Боже мой, она была так красива. Погладь она мимоходом голову Петера, тот отдал бы её все свои картинки голландцев и итальянцев.
— Желаете пейзажи? — промямлил он.
Она немного откинула голову назад, и её чёрные волосы упали ей на плечи. Он ничего не сказала, но Петер представил себе, что лицо её всё светлее и приветливее. Наконец он расплатися, она на него не посмотрела, и когда дала сдачу, он не посмел взглянуть на девушку.
Из сберкассы метнулись двое мужчин в пёстрых лыжных шапочках и в голубых тренировочных костюмах. Один был со спортивной винтовкой, другой — с пистолетами и сумкой-патронташем. Сразу затем слыша за собой выстрелы, он повторял своё «я люблю тебя, я любою тебя». Петер не обернулся.
— А вода? — вышелушив таблетку, спросил Августин.
— Вода, — шепнул Петер и вспомнил прекрасную аптекаршу. Он стоял у лениво текущей вдаль реки и высматривал рыбу, но видел только растения. Утопленница покиолась в водорослях. В реку её бросил солдат. Петер стоял у потока, нёсшего на запад рыб брюхами вверх.
— Реки смыкаются, — сказал он.
— Как наши приключения.
— Интроверсия.
— Бдящие находят мир низким.
— Дремлющие — только своё.
Они снова чуть не подрались из-за марки бензина: «нормаль» или «супер». У них кончались деньги. В любом случае во Франкфурте они должны были оставить авто. Пусть бы «нормаль». Но Августин капризничал: «Мотор гремит».
Петер добавил денег. Аврустин был прав. Тяжёлым легковушкам полагается «супер». Иначе то да сё не ладится.
Парочка голоснула во Фридберг. Она оказалась такой соблазнительно востроносой. Петер представил себе, как она за завтраком клюёт кофе. Она выглядела очень похотливой, но говорила только в серьёзной манере. Так каждый работает против собственного образа. Её худой спутник вонял при каждом движении. Откуда только у него бралось столько пота? Ухмыляясь, он достал из кармана свёрток и сунул его им обоим под нос. Белый.
— Полкило, — сказал он. — Стоит не меньше пятнадцати тысяч марок.
— Героин?
— Мука.
Они рассмеялись. Ну и шутка. Парочка вышла. В зеркале Петер увидел, как двое шушукались. Девушка упрекала своего друга.
На пригорке у Бад-Гомбурга лежал смятый автобус. Пассажиров размазало по автобану. Автомобилисты выбегали с одеялами и оказывали помощь раненым. Петер и Августин вышли. Петер читал, что жертвы автокатастроф чаще выживают, если замечают присутствие спасателей.
Они узнали примерно следующее. Команда игроков в кегельбан буйно издевалась над водителем так, что тот наконец вынужден был оставить руль и пойти усмирять идиотов. Неуправляемый автобус врезался в барьер.
Им пришлось ждать подъёмного крана и слушать музыку, прерываемую новостями. Международный конгресс-центр в Берлина (в Западном Берлине, — прим. перев.), узнали они, заплесневел. Необходим капитальный ремонт. В округе Швальм-Эдель в припаркованном автомобиле найден замотанный в одеяло труп двадцатилетней женщины.
— Прекрасная аптекарша?
Подобно прокурору на суде Кассель сообщил, что была повешена женщина. Августин гневно топнул по коврику и закричал: «Да что это с нашим приёмником?!»
Из Франкфурта никаких новостей.
Они оставили «мерседес» с незаглушенным мотором на пока ещё свободной парковке на берегу Майна.
Двоих пешеходов на бровке стретили двое хулиганов. Один получил кулаком в лицо — и был готов. Со вторым пришлось повозиться. Его пырнули ножом.
Друзья расстались.
Они хотели немного отдохнуть. Петер затем напрасно названивал Альбертине и Катарине. Ранним вечером он уснул. Проснулся он ни в одном глазу в полночь. Включил свет. Голодный, он сел на край кровати и зашевелил пальцами ног. Хорошо бы ворочающаюся в глубоком сне женщину под этим одеялом.
Позвонил Автустин. Розвита в полном порядке. Она набила себе брюхо и дремлет в ящике для историй у его ног.
— У нас кончились деньги, — молвил Петер.
Наступила минута молчания.
— Как раз теперь я не готов рассказывать. — откликнулся Августин. — Кроме того, до двух я не успею прибыть.
— А твой отец?
— Нет.
Петер всё понял. Он подумал о подруге отца Августина. Они думали, как могли бы достать деньги. Струация не под ограбление. Она теряли время. Августин спокойно дышал в трубку. Петер вспоминал о Гамбурге.
Три дня он сиживал один в гостиничном кафе. На четвёрный день к нему подсел мужчина и заговорил.
— Послушайте, я три дня в Гамбурге, и не желаю беседовать.
Было это за завтраком в предместье недалеко от Альтоны. Визави достал коробочку мёду. Он медленно сорвал крышку и намазал мёдом ломоть хлеба, затем долил коробочку молоком и кофейной ложкой размешал её содержимое. Из динамика — Нил Янг. На полке — красные гладиолусы. Так празднично. Так скучно. Ради этого им надо тут оставаться. И так кстати в этом кафе он получил письмо незнакомца:
«Молодой друг, я живо интересуюсь вами. Узнав сегодня вечером меня на улице, следуйте за мной. Вы — мой наследник, это решено. Не будучи серьёзно больным, я знаю, что моя жизнь близится к концу. В настоящее время я шеф клиники пластической хирургии в Бад-Вильдунгене. Моя фамилия Дубчек. Кроме прочего, я — организатор „пражской весны“. Свою жизнь я посвятил „третьему пути“ между капитализмом и социализмом. Благодаря моей клинике на Западе я заработал столько денег, что „третий путь“ меня теперь ничуть не волнует. Моя клиника принадлежит Вам, молодой человек. У вас два выбора. Учитесь, работайте — и через десять лет вы сможете заняться ею. Или продайте её и устройте себе красивую жизнь как можно дольше. Вместе с моей молодой женой, или без неё".
Августин молчал. Петер слушал его дыхание.
— Наша поездка, — заключил он, — мне очень понравилась.
— И мне.
Петер от радости чуть не поцеловал трубку.
— У меня проблема с Катариной, — сказал он. — Её уже не удержать, и с резинкой она плохо кончает.
Он подумал о её „плюшевой“ собаке. В тринадццать лет Катарину совратил квартирант. Через десять лет он же позвал её с собой в отпуск с условием, что она расстанется с псом. Катарина сделала ему смертельную инъекцию и ей набили чучело.
— Я ей позвонил. И Альбертине. Они так и не пришли.
Они снова надолго замолчали.
— Чудесно и прекрасно прекрасно выехать в ночь перед рассветом, — сказал Августин.
Через десять минут „мерседес“ стоял у его дома.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы 

Комментариев: 0

Йохен Линк, "Франкфуртский крест". Роман (1984 г.) Главы 1-4

1.

Коровы — задницы дырявые.
— Иногда я — сигарета, — сказал Петер, когда они стояли на железном переходе и рассматривали слюдяные небоскрёбы Франкфурта, — и представляю себе, как женщина достаёт меня из пачки, прикуривает. Она стряхивает пепел — и я всё короче. 
— Я — дерево, — сказал Августин. — Корова щиплет мои листья — и я ненадолго кошусь на пленере. Как говорится, коровы — задницы дырявые.
Они примерно пару часов мёрзнут на железном мосту. Майн, чёрный и слепой, течёт Майном.*Поздно ночью они наворачивают ещё круг по городу. 
В Заксенхаузене плачущая молодая женщина лежала на тротуаре. Её ограбили два велосипедиста, вырвали сумочку. Петер и Августин доставили её домой. Она столь сильно тряслась, что не могла отворить дверь подъезда. Друзья проводили её вверх по лестнице.
Отец вышел им навстречу.
— Рвань! — крикнул он и бросился на них с кулаками. Они попытались оборониться. Внезапно Августин увидел кровавые потёки на себе. На руках. На пиджаке. На брюках. Он понял, что у старика в руках нечто острое.
Заметив кровь, отец оставил Августина и убрался во свою квартиру. Соседи сообщили в полицию. Полицейские хотели было призвать к ответу старика, но он как пропал.
Этажом ниже сотрудникам полиции бросилась в глаза приоткрытая дверь бюро. Они вторглись — и обнаружили некоего мужчину, склонённого в темноте над письменным столом. Его зарезал деловой партнёр.
Петер и Августин были довольны, что выбрались из дома. Они снова заколесили.
На крупной строительной площадке в Рёдельхайме случилось несколько взрывов. Сдетонировала бомба, заложенная под грузовиком «фольксваген», и разнесла «фюрерский» дом.
Почти одновременно в пятнадцати метрах от грузовика взорвался экскаватор. Он выгорел дотла.
Неподалёку сильно воняло бензином. Экскаваторщики щедро полили горючим заправочные автоматы, и кабинки моторов тоже. У них видно не хватило времени поджечь всё добро. Анонимный телефонный звонок сообщил полиции о спрятанной подальше, бомбе. Та вскоре грохнула и выбила стекла близлежащих подъездов. В освещённых оконных проёмах стоя кричали люди.
Два босяка под сурдинку вломились в магазин мехов. Они унесли самые ценные вещи, полили бензином остальные — и грохнули всю лавку. Пламя перекинулось на близлежащий дом — жильцов пришлось эвакуировать пожарными спецсредствами.
Делец проездом наблюдал всё из гостиничного номера. Он возбудился и дрожащими палцами попытался прикурить. Он покрякивал от ужаса и удовольствия, когда скакали язычки пламени, и прижигал вещи. В крайнем возбуждении он вызывал по телефону знакомых проституток. Слыша отказы, он снова и снова баловался огнём, разбрасывая кругом горящие спички. Наконец он попал в мигом полыхнувшую гардину.
— О, Марго! — стонал он в трубку.
Он метрулся прочь из комнаты. Некоторые постояльцы в панике взобрались на подоконники. Портье вызвал пожарников.
Пятеро альпинистов проездом из Гамбурга, будучи в подпитии по случаю готовящегося покорения трёхтысячпятисотпятиметровой Цукерхютль (вершина Австрии, в местности Насфельд-Хермагор, но на самом она не выше 2000 метров ,— прим.перев.) в Швабских Альпах (? «in den Stubaier Alpen»,— прим.перев.), в сутолоке бросили канат наружу и хотели выбраться с седьмого этажа, но один из них сорвался и увлёк за собой двоих. В тяжёлом состоянии троицу доставили в больницу.
Некий шестнадцатилетний школьник, ввиду родительского ареста будучи заперт в комнате, заметил трюк альпинистов в окне напротив и попытался выбраться из дома на пятнадцатиметровом электрическом кабеле. Кабель оборвался — школьник упал.
Петер с Августином ехали дальше по городу.
На Эшхаймерской трассе они заметили водителя, который отчаянно старался запарковаться в слишком узкую нишу. Они хотели отговорить его. Тот был будто не в своём уме. Он рвал на себе галстук, дёргал взад-вперёд свой автомобиль, которым вскоре разбил соседние. Он оцарапал им бока. И вклинил свой. Кончив, он разразился грязным матом. И задумался. Затем приспустил боковое стекло.
— А ещё жена хотела поехать со мной, — выдавил он. — Я всё упаковал в чемоданы, и грубые подстилки, и эластическими жгутами примотал, всё в полном беспорядке. Дело в устье… Ориноко.
Его рука высунулась из окна дверцы. Затем его голова пала на руль. Носом в арматуру. Сердечный приступ. 
Через пару минут они познакомились с его женой. Вызванная соседями скорая не пожелала увезти пострадавшего.
— Тогда оставьте его здесь,— сказала жена. — Став сиделкой раковой больной, я живу раздельно с мужем. Он не понял моего поступка. Он постоянно желал уюта и добра. Своим сентиментальным сердцем. Но когда моя подруга оказалась в жалком состоянии, покой миновал. Она стонала, нуждалась в постоянных инъекциях. Она на тридцать лет старше меня, ну и что с того. Она не желала в приют. Теперь она мертва, и мы хотели уехать на отдых.
Петер и Августин продолжили свой путь. Ночь выдалась не слишком холодной, но и не тёплой. Они будто чувствовали, как ночь всё больше вжирается в себя.
Вблизи рыночного павильона они вытянули старика из подвального окна. Он был совершенно удручён. Старик собрал с витрины упаковки таблеток — в основном мединокс и карпагон от табакокурения. Кроме того он сгрёб ворох фальшивых рецептов. Когда друзья рассказали об этом его жене, её постиг шок.
На Кайзерштрассе они оказались свидетелями самоубийства. Случилась катавасия у кабака. Свалив серебряным мотоциклом свою подругу и её спутника, ездок спрыгнул с седла и зарезал их ножом с лезвием на пружине. Когда те слегли замертво, он вонзил клинок себе в грудь.
Привратник «найт клаба» (в тексте — по-английски, «ночной клуб»,— прим.перев.) рядом выбросил вверх руку с растопыренными пальцами.
— Пять раз! — крикнул он. — Пять раз пером в брюхо! 
Они поехали дальше.
В коляске одного мотоцикла среди металлической мелокии была спрятана металлическая коробка. Бомба с таймером и двумя батареями питания. Раздался взрыв, который друзья услышали издали — осколки вонзились в фасад и проникли в помещение «найт клаба».
Утром они обнаружили труп на берегу Майна. Лицом в гальку. Карманы кто-то выгреб. Рядом валялся пустой бумажник. Одежда лежала рядом, грязная и порванная. Труп был в исподнем и в носках. Тело в воде. Видно его сюда затащили и ограбили. Подобранной палкой Петер повернул голову трупа, чтобы рассмотреть лицо.
Он ужаснулся. Тот мог оказаться его отцом. Рот был широко распахнут, шёки взрезаны.
Грабители искали золотые коронки.
— Они его капитально обчистили, — вынес вердикт Августин.
— Ювелир, — поддакнул Петер после детальной разведки. — Верно имел при себе шкатулочки с камушками.
Августин кивнул.
— Я подумал то же.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы
____________________________________________
* игра слов, main (англ.) и Main, название немецкой реки: «МАЙНстрим»; немцы играют американизмами: фастфуд = почти еда, fast = почти (нем.), — прим.перев.

 

2.

Происшествия брали их за жабры. О работе и мельком не думалось.
Они ехали к Франкфуртскому перекрёстку. В чемодане находилось достаточно чтива.
— Каждый оставляет после себя шедевр, — сказал Петер.
— Как это понимать?
Петер расслабился.
— Капитальный шедевр, вот я о чём.
— Сделай милость, — сказал Августин в тон ему, — покажи мне свой шедевр.
— Ни в коем случае! — сердито воскликнул Петер.
— Тогда и я ничего подобного не оставлю...
— Друзьям надо верить на слово.
Они молчали. Голубые дорожные указатели мозолили им глаза.
— Я боюсь, — сказал Петер, — сгореть на пожаре.
— Ты горел в детстве?
— Нет. Но отец запирал меня в подвале.
— Да ты же не горел!
— Но я визжал как колотый поросёнок («кричал как на копье» букв., — прим.перев.) Отец совершенно спокойно стоял за дверью подвала и приговаривал: «Чем больше ты кричишь, тем дольше останешься взаперти».
Он уходил. Я кричал. Там было ни зги. Отец возвращался и говорил: «Прекрати, иначе ещё накажу».
Я кричал. Отец уходил. Мать вызволяла меня. Совала меня в ванну, мылила, что мне совсем не нравилось.
— В следующий раз фати («папик», — прим.перев.), заперев тебя в подвале, включит радио на всю громкость.
— На следующий раз отец дал мне белый бумажный флажок на спице. По нужде я должен был скатать его и сунуть в замочную скважину. Но я конечно обошёлся без этого.
— Браво? Как ты не хотел бы умереть?
— Не желаю погибнуть от окурка, который я втиснул бы в это пробензиненное сиденье. Не хочу окочуриться от выхлопных газов постороннего в этом салоне. И от таблеток, которыми ты станешь пичкать меня.
— Я?
— Да, ты.
— Зачем это мне?
— Не могу знать.
Августип окинул взглядом Петера и прибавил газу. Он менял полосу движения чтобы попасть в направление Мюнхен-Вюрцбург. На пригорке, думал он, у меня получится.
— Боюсь, — сказал он,— что мы будем уничтожены под некое вполне песнопение из недр ФРГ, печальное и нежное, которое всем нам слишком западёт в душу.
— Во всяком случае мне, — поддакнул Петер, — верится в это всё сильнее. Мне приходится зажигать свечи с обеих концов.
— С обеих концов… хм. Срам.
Августин махнул рукой из окна.
— Я ношу их (федеральные земли ФРГ? — прим. перев.) как милую старую одёжку.
— Да у нас всех чудовищно старая кожа.
— Что нам остаётся?
— Соучаствовать и сосать.
— Точно. Из бесчисленных свисающих над нами шлангов.
— Кроме того, за нами следят.
Петер взглянул вверх.
— Как это заметно?
— Ну, у них дел невпроворот.
— Я достоин личного Я буду начеку, и своим дальнейшим существованием выражаю личное доверие к Сверхбдтельному.
— Ладно! Наши «личные дела» ждут нас.
— Мы в пробке. Высказывайся, дитя человеческое.
— Многие охотно дискутируют. О новых идеологиях и терапиях. И о многом другом.
— Они этим хоть расслабляются.
— Но после всякой всячины возникает война.
— Возможно.
— Я абсолютный нигилист.
— Относительный, да?
— Бомбы. Ракеты. Пусковые установки. Казармы. Бетонные трассы. Взлётные полосы. Ра-та-та-та-та. Ра-та-та-та-та...
Он зажал под мышкой «автомат» и «строчил» в окно.
— Всё — заскорузлые стереотипы ума. Моего мозга.
— И что? — спокойно спросил Августин.
— Я всё перечитываю «Преступление и наказание» («Schuld und Suеhne» в немецком переводе название романа Достоевского звучит как «Вина (тж. „долг“) и искупление», — прим.перев.) Пока читаю, вижу девушку Соню, как героиню своих рассказов. Она пошла за мной в Сибирь. Только там есть будущее.
— Пожалуйста, процитируй.
Августин вырулил на крайнюю полосу и включил сигнальные фары. Петер достал книгу из недр чемодана.
«Им хотелось говорить — и они не могли. Слёзы застили обоим глаза. Они были одинаково бледны и худы, но сквозь их болезненные и поблёкшие лица уже сияла утренняя заря некоего нового будущего, воскрешения к новой жизни. Любовь разбудила их, отворила в их сердцах неисчерпаемые родники жизни для взаимного согласия. Они решились терпеливо ждать. Впереди были ещё семь лет полных бесконечных страданий, но также и безграничного счастья!» (мой обратный перевод с немецкого, — прим.Т.К.) Ты понял, как я глотаю эти строки.
— Но в Сибирь ты не хочешь.
— Иногда я — трасса В3, — некстати заметил Петер.
Августин кивнул.
— Да, это совершенно нормально. Впрочем, и я себя чувствую примерно так. Хорошо, что ты признался первым.
— Ты знаешь, о чём я? — разочаровался Петер.
— Ты — автотрасса федерального значения, которая тянется с севера через Кассель и Марбург, прихватывает и Гессен, и Франкфурт, а затем на юг к Дармштадту до самого Базеля и дальше.
Петер был счастлив. День показался ему совсем другим.
— Собственно, нам незачем много говорить, — сказал он. — Всё просто и ясно. Ведь ты интуитивно знаешь, что у меня на уме — и мне так легко выражаться вслух.
Августин улыбнулся и махнул рукой настырному спортивному авто.
— Ладно. Бывает, я говорю, что меня знобит.
— Ну, дальше, дальше! — с энтузиазмом воскликнул Августин.
— Иногда я испытываю замечательные метаморфозы. Я ложка.
— Красота.
— Я лежу на столе. У чашки. Детка пользуется мною. Он черпает мной сахар. Когда он вынимает меня изо рта, мои волосы всегда растрёпаны. Вместе с другими столовыми приборами я оказываюсь в миске для мытья посуды. При этом я и сам кое-что поклёвываю.
— Ох ты… лакомка, малыш-сластёна.
— А то нет? Желаю того. Пусть мной помешивают тёплый чай в стакане. А ещё я иногда воображаю себя на лугу, как вчера, рядом с другими деревьями.
— Вот Франкфуртский крест. Международная автовертушка...
— Мы одни.
— На сквозняке.
— Куда поедем, по В3?
— В3 руку тянет, ты видал? Да, отсюда легко можно добраться куда угодно — нам всё равно, куда свернуть.


перевод с немецкого Терджимана Кырымлы 

 

3.

— Потянем дальше? — спросил Августин.
Было раннее утро. Город оживал. Из длинных парковок в струнку близ жилых подъездов крошились авто и тянулись на улицы центра, чтобы в итоге снова сжаться тесными рядами многоярусных стоянках.
Кафе были пока закрыты. К киоска они выпили по шпруделю, поели колбасок с картофелем фри («pommes frites», галлицизм в ориг. тексте, — прим.перев.).
Парочка в мотоциклетных шлемах ждала напротив банка. Две минуты до начала рабочего дня. Когда служащая пунктуально отворила дверь, те сняли шлемы и вошли.
Августин бросил колбаску и картофель. Ему захотелось к отцу, который работал поблизости начальником строительной конторы.
— Он точно в столовой, — ответила секретарша.
Кантина оказалась закрытой ( «кантинами» называют и офицерские столовые,— прим.перев.).
— Её опечатала санитарная служба, — откликнулась секретарша. — Нашли на полу червячков. Столовая располагается в проклятой мансарде. Послевоенная постройка. Её надо давно отремонтировать. Экономят, а где тонко, там рвётся… В потолке дыра.
Петер и Августин покраснели.
— Через неё на чердак годами свободно летали голуби. Во время еды раздавалось воркотание и возня над головами. Голуби умирали. Их трупами живились черви, которые нашли путь сквозь доски потолка вниз, и до поры они незаметно падали. Не исключено, что и в еду...
Секреташка смеялась и раскачивалась на стуле.
— Где мой отец? — спросил Августин.
Хохоча, она оросила слезами бутерброд и свалилась со стула.
Августин разгневался. Он схватил кофейник со стола, пригубил его и обжёг рот.
Смеясь, из ящика стола секретарша вынула пистолет, которым пригрозила им.
— Отец дома! — крикнула она им вслед.
Они перевели дух на какой-то спортплощадке, ограждённой исполинским проволочным забором. У скамьи лежили осколки стекла. Разорванная картонная коробка. У скользкого жёлоба дама ругала троих детей, а самого непослушного, она трясла за руку.
— Вы должны играть! — кричала она. — Скользить! По этому жёлобу!
Дети послушались её, забрались в жёлоб, скользнули вниз. Затем они сбежали к лесенке, влезли на неё и закачались на перекладинах, пытаясь выдернуть их.
Завизжав, дама ринулась к ним. Дети один за другим унеслись прочь. Они принимали даму за подругу, играли с ней. Её крик превратился в сплошной утомительный вопль:
— Где вы?! Да где же вы?!!
В неб было столько отчаяния.
Друзья так и не смогли успокоиться. Они остановили такси и поехали к отцу Августина. Некая дама, блондинка с распушенными волосами, открыла им. Августин её не знал. Петер показал ей красное удостоверение со своим фото.
— Господина Вагнера здесь нет, — испуганно отозвалась она.
— Простите пожалуйста, — настаивал Петер, — видите, моё служебное удостоверение в порядке. Я настаиваю. В наше небезопасное время...
Августин живо кивал.
— В последнее время в обращении появилось много фальшивых банкнот. Если Вы позволите, я хотел бы внимательно рассмотреть ваши наличные. Само собой разумеется, вы их получите обратно.
Дама медлила. На своб беду она была в купальном халате.
— Вы здесь зарегистрированы?
— Я здесь живу, — нерешительно ответила она, — а зарегистрирована по иному адресу.
— Я так и знал.
— Что, простите?
— Ради Бога, — успокоил её Петер, — ваши частные обстоятельства меня не касаются. Я только хотел бы выяснить дело с фальшивыми банкнотами.
— Минуочку, — откликнулась она. — Я не верю ни единому вашему слову.
— Я так и думал.
Она попятилась назад.
— Остаёмся тут, — произнёс Петер.
Августин толкнул его: «Ты спятил, что ли?!»
Она кстати вернулась и протянула Петеру двадцатимарковую банкноту. Тот рассмотрел её на свет, подул на неё сквозь стистутые зубы.
— Ну? — спросила дама.
— Фальшивая, — отозвался Петер.
Она метнулась к двери. Они услышали жужжание электобритвы.
Они сели в трамвай и проехали четыре или пять остановок. Двое типов, горланя, бегали с сигарами в зубах по проходу и задирали их обоих. Один был джинсе под ковбоя, а второй был выделялся голым торсом.
— Ага, мастер! — изрёк полуголый Петеру. — Значит, на работу едем?
Он схватил Петера за длинные волосы. Ковбой ринулся вперёд. Он приметил турка, углубившегося в гозету. Ковбой вырвал газету клочьями из его рук, спихнул его с сиденья и ударил. Полуголый метнулся прочь от Петера и помог своему дружбану. Они бросили турка на пол и обработали его ногами. Затем как по команде они обратились к одному индусу, которые сидел впереди и круглыми глазами наблюдал происходящее. Один двинул ему в скулу, а когда индус прогнулся, второй выбил ему зубы.
Трамвай остановился. Распевая, оба драчуна выпрыгнули вон. Августин потянул за собой Петера. Они вышли вместе. Не сговариваясь, они потянулись в обратную сторону.
Друзья зашли позавтракать в ближайшее кафе. Там им пришлось побеседовать с молодым хирургом.
— Хотел бы я по-настоящему почувствовать себя в отпуске, — молол тот. — Вот читаю газету и скучаю себе.
Им вовсе не улыбалась беседа с ним, но тот не отставал.
— Как гром среди ясного неба: звонят мне из бюро путешествий и говорят, что номер к сожалению не готов. Предложили мне альтернативное пристанище. Я отказался. Меня непрерывно вызывают в клинику. Это не отпуск. Я требую возмещения ущерба.
Они снова пошагали улицами города.
На железном мосту, немного не дойдя до берега, они ненадолго остановились. Августин уже не хотел дальше. Он утомился. Однако, Петер сумел дотащить его до ближайшего паркинга, где они «взяли» неброский с виду «мерседес» — и выехали из города.
Была ясная погода. У них был впереди весь прекрасный день.
Кассеты оказались неплохими. Шлягеры худшего пошиба.
Августин спал. Он один раз проснулся недалеко от Бад-Наухайма из-за полицейской пробки и пальбы. Учебная ракета американских военных сил упала рядом с хутором и превратила всё барахло в пылающий факел. Ракета приземлилась не в цель. Увы, она была оснащена учебным боевым зарядом.
Это привело к тому, что некоторые жители Бад-Наухайма превратились в антиамериканцев. Некоторые гуляющие в парке сердечники из клиники благодаря присутствию ракеты «воздух-земля» ощутили себя абсолютно неизлечимыми.
Они ехали дальше.
Перед Буцбахом они выбрались на автобан. Ровно через километр пути легковушка на большой скорости катапультировалась через заграждение сразу за ними. Обгоняя грузовик, она потеряла диск с левого заднего колеса, была смята грузовиком и раскатана им. Грузовик смял заградительную планку и тоже разбился. «Летучая» легковушка столкнулась с другими авто.
Возле Вецлера они покинули автобан. Бензобак был наполовину полон.
В курукузном поле они наконец перевели дух. Августин сразу уснул.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

 

4.

— Сможем мы жить этим?
— Отнюдь. Мы же не воры. Мы будем разъезжать в краденых авто по Западному краю (durchs Westend, т.е. ФРГ, — прим.перев.), поглядывать снизу вверх на окна домов?
— Да, иструменты у нас в чемодане.
— Молоток, клещи, отвёртка, лом?
— Молоток, клещи, отвёртка, лом. Точно. И карманный фонарик, домкрат и липкая лента.
— Станем оценивать взглядом шторы, лампы, двери домов.
— По дверям с табличками виден аристократизм жильца, или присутствие нувориша с коллекцией старинных монет и античными черепками на застеклённых полках.
— Мы исследуем вопрос («вир решерширен», галлицизм,— прим.перев.), если я правильно тебя понимаю.
— Сначала мы расслабляемся. Сидим в кафе. Я листаюжурналы или выдумываю истории, которые затем расскажу своей лошади в провинции.
— Сможем мы жить этим?
— Я бы рассказывал истории на автобусных остановках, перед супермаркетами, или на школьных дворах. Так годится, проверено. Что будешь делать ты?
— Читать.
— А ещё?
— Вечером мы пойдём в кино. Затем роскошная трапеза. На сон грядущий. Не поздно — в кровать. Завтрак в девять утра. Разговоры в ложе. Дискуссии о выжатых вопреки полным желудкам снам. Толкование сновидений.
— А если они тебе покажутся неблагоприятными?
— Я буду тащить и вывинчивать их, пока не испорчу, как замки`. Мы станем звонить по телефону наугад. В разные квартиры. Легко будем забираться в подъезды. Замки `— не проблема. Мы можем натянуть чулки на головы себе. Станем похожи на настоящих взломщиков.
— Представляю себе, как страшно ты при этом напугаешься.
— Я буду замирать при малейшем шорохе. На кухне наверняка где-то есть наличные. Люди часто оставляют пару сотен под клеёнкой чтобы задобрить взломщиков. В спальне лежат украшения. Из белья вывалятся порнофотографии. Мы ими надолго займёмся.
— Чтобы расслабиться.
— Я слышал, что образованные люди прячут банкноты в книгах.
— Может быть. Я стану изредка прихватывать с собой маленькие пейзажи, только голландцев или итальянцев. Не на продажу. А также интересные книги. Особенно те, которые давно не листали. Да всё по-быстрому.
— За исключением порно.
— Пока тебя не свела судорога, мы ломимся на выход. Оплёвываем гардеробное зеркало и валим вниз по лестнице.
— Притом я пла`чу?
— Этого я не знаю.
— А я пла`чу, уже немного.
— В самом деле.
— Проехав пару улиц, мы останавливаемся чтоб успокить друг друга. Мы делим добро — один уступает другому. Едем погулять в центр города, авто оставляем незапертым, набитые сумки — на заднем сидении. Надеюсь, всё будет украдено.
— По-моему, здесь, в кукурузе так хорошо пахнет.
— По мне здесь слишком пыльно.
— Лучше всего нам пару дней не видеться.
— И я того же мнения.
Они молчали. Дулись и смотрели в небо.
— По крайней мере, вместе мы доедем?
— Всё равно.
— И в гостиницу, да?
— Почему нет?
— Вдвоём хорошо. Чвствуешь себя под присмотром. Человек, сказал Ницше, выдумал Бога, чтобы было кому посматривать на его горести.
— Для этого мне бог не нужен.
— И ты упорствуешь, идиот! Мог бы ты когда-нибудь пробудиться?
— Да уж.
— Когда дверь нараспашку, и желудок твой тоже так?
— Не заостряй.
— А снаружи с полными карманами ты бесишься, да?
— Можно сказать.
— Знаешь, мне надо поработать над собой. Упорядочить свои записи. Сократить рукописи, лишнее выбросить. Наконец, устроиться с деньгами. Я могу забыть о социологии. В психологии ничего полезного не открыто. Собственно, я желаю стать философом бизнеса.
— А затем?
Они молчали. Смотрели в разные стороны. Непокой. Неприятно наколотый. Раздражённый неразговорчивостью и каждым новым движением. Одно слово. И слова много. Спор.
— Ты бы дрожащими пальцами поклал свою долю в угол комнаты и поехал бы домой.
— Постарайся уснуть.
— Оставь меня. Сотни машинописных страниц вперемешку лежат в моей комнате. Готовые принтерные распечатки. Аккуратные блокнотики. Разрозненные листы всех форматов и бесчисленные обрывки на полу. По всей комнате протянуты две бельевые верёвки с исписанными с двух сторон, слегка колышущимися бумажными «знамёнами». Поверх каждого — клок бумаги и прищепка. Результат моей трудовой мании. Год долой. Как сон. Шестнадцать часов письма, ежедневного и напряжённого. Ничего кроме. Писать. Проговаривать про себя и вполголоса. Орать. Петь. Плакать. Смеяться. Снова писать. Всё равно, что. Всё тотчас на бумагу —и навалом в комнату. Взгляд через плечо. Всё в порядке. Бывает иначе. Иногда надо выйти подальше. Я бросаюсь прочь --и раскрываю книгу.
— Прочти громко, чем ты теперь занят.
— Ты выслушаешь?
— Читай уж.
— Отан. Итаферн. Гобрий. Мегабиз. Аспатин. Гидарм. Дарий. Смерд, который не был сыном Кира, кроме того, безухий, наказанный Камбизом, царил в Сузах. Кроткие указы свои рассылал он, дабы снискать благосклонность своих подданных. Дочь Отана, Фатима, которая была Камбизом приставлена к бабам, жила, как и все прочие жёны покойного Царя царей, при Смерде. По приказу своего отца, когда настал её черёд спать со Смердом, она нежными своими перстами убедилась в том, что он безухий, а потому — не сын Кира, который, как известно, не лишился своих ушей..."
— Красиво.
— Правда? Имена.
Петер выпустил из рук книгу.
—Против времени разве попрёшь? Надо заняться делами поважнее? Достаточно этого чтобы существовать?
— Вопреки угрозам.
— Да, вопреки теням.
— Презрев жалость.
Петер вскинул руку.
— Видишь: Бэ-третья рапортует!
Но Автустин не откликнулся.
— Жить в пустыне.
— Что ты сказал?
— Жрать саранчу.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Комментариев: 0

Йохен Линк, "Франкфуртский крест". Роман (1984 г.) Главы 5-7

 

5.

Петер вздрогнул. Кто-то шумел и шуршал на поле. Августин снова уснул. Тишина. Затем шум. Или блеяние. Петер поднялся и шагнул пару раз.
В кукурузе сидел обессилевший бауэр с козой. Он купил на рынке в Обермёрлене, и теперь возвращался к себе в Вальдзольм. Таксист отказался погрузить его со скотиной.
— У вас есть что попить? — еле выдавил бауэр.
Августин что-то бурчал во сне.
Петер разбудил его. Они запихнули козу на заднее сидение. Бауэр молча втиснулся туда же.
— Сигарету?
Жестом руки он отказался.
Петер с Августином беседовали о Малере (австрийский композитов, --прим.перев.).
— Ты смотрел фильм Кена Русселя? ( Английский кино- и телережиссёр, см. en.wikipedia.org/wiki/Ken_Russell, "...He has been criticized as being over-obsessed with sexuality and the church. His subject matter is often about famous composers, or based on other works of art which he adapts loosely.",— прим.перев.)
Августин намурлыкал мелодию. Петеру она показалась знакомой.
— Что за симфония? — спросил Августин.
Петеру пришлось пасовать. Он был убеждён, что Августин сфальшивил. И попробуй докажи ему!
— Полуночная песнь Заратуштры, — сказал Августин.
—А дальше?
— Мистериозо (чудесно, мистически, итал.,— прим.перев.), «Ох, человече! Бди!», — взревел басом Августин.
«Что молвит полночь глубока?
Я сплю, я сплю...
Из сна глубокого я встал...
Глубок сей мир,
он глубже, чем помыслил день.
Печаль темна...
Услада глубже, чем сердец
страданий ночь.
Печаль зовет: „Умри!“
Но сласти вечность хороша,
глубокая, бездонная!..»
— «Заратуштра» в зелёном переплёте, антикварный, — воодушевился Петер. — «Знамёна» Ницше трепещут на моей бельевой верёвке. Заголовки: «Человек», «Зверь», «Бог», «Сверхчеловек», «Заблудший», «последний Человек».
Он искоса посмотрел на Августина.
— Когда мне было тридцать лет, — с выражением процитировал он,—оставил я свою родину, и озеро своей родины — и ушёл в горы. Там наслаждался я духом своим, и своим одиночеством, чем не томился десять тет. Тем наконец переменилось сердце моё — и однажды встал я с рассветом, предстал Солнцу и молвил ему: «Великое Светило! В чём твоё счастье, коли б некому тебе было светить!?»...
Он запнулся.
— Алло, Заратуштра, — бормотнул Августин.
«Мерседес» по-компанейски ворчал своё, коза блеяла и туго писала на мягкое сиденье. Августин от удовольствия хлопал себя по бёдрам. Бауэр то дремал, то прокидывался и облизывал пересохшие губы.
— Ещё стихотворение?
— Ради Бога.
— И я одно знаю, — молвил бауэр и пригнулся. Но затем он закашлялся и махнул рукой.
— «Вороны крячут,» — нашептал Августин Петеру в ухо, — «и тянутся, летут во град. Уж снег маячит-- добро тому, чей дом богат...
— Оставь меня в покое,— пробормотал Августин.
Они подъехали к Вальдзольму. Бауэр выбрался, вытянул козу. И поблагодарил их. Он захотел показать им свой двор. Августин пошёл с ним. Петер утомился и остался в автомобиле чтобы соснуть.
Проснувшись, он увидел возвращающегося с пакетом под мышкой Августина. Тот помахал ему рукой. Бауэр угостил его окороком.
— Пару яиц? — спросил Августин Петера.
Они зашли в курятник. Бауэр собрал с насеста яиц. На голом, дощатом помосте две курицы клевали толстую, пропыленную тряпичную скатку. Петер присмотрелся к ней. То была рука.
— Батальон из Касселя, доставлял боеприпасы,— пояснил бауэр. — Взорвалась граната, оторвала всю руку старшему ефрейтору. Его товарищи дотемна напрасно искали её.
Теперь за руль сел Августин. Петер напрасно пытался поспать. Августин тосковал по Эльвире.
— Это недалеко отсюда, — сказал он. — Поедем, а?
Петер покачал головой и махнул ладонью на северо-восток. В направлении Касселя. Был полдень.
В придорожном кафе они съели по рубленному бифштексу с жареным картофелем.
После пары ломтей картофеля-фри Петеру снова стало плохо. Хозяин отсоветовал ему колу.
— Выпейте вы лучше маленькую пива, желудок успокоите.
И правда ему стало лучше. Затем он ощутил усталость.
— Отдохните-ка вы на дальней скамье, — позаботился хозяин.
Он кликнул своего подручного, бледного и зажатого Клауса, который стоял за стойкой и и таращился на клиентов:
— Клиенту нужна подушка!
Заржав, Краус метнулся прочь и вернулся с тюфяком, двумя подушками и клетчатым шерстяным пледом. Хозяин улыбнулся.
— Что у тебя на уме? — нежно спросил он Клауса.
Клаус постелил тюфяк между стульев, разместил подушки и покрыл всё клетчатым одеялом, кончик которого гостеприимно откинул. Августин взглянул на Петера.
— У нас есть время, — откликнулся тот.
— Мужайся, — промямлил Клаус.
— Юноша явился на свет незаконнорождённым,— завёл рассказ хозяин.-- Его отец пропал. Мать работала в Гамбурге. У неё не было времени на ребёнка — и тот годы провёл в приютах. Когда она наконец забрала его е себе, ему стало ещё хуже. Она издевалась над ним. Била его кожаным ремнём и застявляла обуваться в крошечные башмаки, чтобы не убежал далеко. Она сколотила ему будку в сарае. Переехав на съёмную квартиру к соседям, она затворяла его в кладовой, чтобы он не бросался в глаза хозяевам. Мать выгородила ему закут, где Клаус провёл почти семь лет. Он не умеет ни читать, ни писать. Говорит незазборчиво. Печник наконец вызволил его. Я принял парня к себе. Ему хорошо со мной. Вам надобно взглянуть на его приятную комнатку.
Августин поднялся с логова и протёр глаза. Он проголодался. Петер поднёс ему супу.
Они поехали дальше.
Молодой человек стоял на обочине. Ему надо было добраться до ближайшего жилья. Он оставил на кухонном столе записку: „Я ухожу! Не пытайтесь меня выследить. Когда время придёт, я объявлюсь. Фердинанд, для вас просто Фредди“.
Он выглядел триумфатором.
— Неплохо, Фредди? — молвил Августин. — И что дальше?
— Мой брат два года назад убежал в Америку и одним прекрасным вечером постучался в двери дома своей тётушки в Питтсбурге. И попросил у неё велосипед чтобы укатить в Техас. Тётя отослала его домой. Два года спустя он снова явился к ней. Тётя долго раздумывала и наконец дала ему велосипед и пару адресов людей, с которыми она познакомилась во время поездлок автобусами.
У ближайшего городка он вышел. В Райзекирхене поперёк улицы висел транспарант:
»Осторожно! Сильнодействующий газ!"
Демонстранты повалили изгородь и с палками, камнями и ножами побежали на военную технику, которая выстроилась на пригорке. Полиция устроила кучу малу, применив водомёты и новую газовую смесь.
— Кислота прижжёт им буйные глаза, — сказал Петер. — Им вставят драгоценные шарики, которые придётся скрывать специальными очками.
В Грюнберге они заметили беснующуюся на дороге обезьяну. Развязное животное возбуждённо верещало, когда кто-нибудь пытался близился к нему. Самец фыркал. Закусив зубами метлу, он грёб по старой булыжной мостовой. От полицейских он убежал в гараж и закрыл за собою дверь. Августин уговаривал животное. Оно бесилось в потёмках, пинками покорёжило дверь, вышибло все окна, опрокинуло и расплескало по полу бадью с краской, что стояла в углу.
Когда перепачканный самец, вырвавшись, попытался перелезть через ближайшую изгородь, он был остановлен несколькими залпами дробовика с третьего этажа. Палил мужчина, насмерть.
— Ничего страшного, оклемается, — успокоил он собравшихся.
Но обезьяна была мертва.
Они убрались оттуда и поехали в направлении Марбурга. Петер заправился бензином «нормаль».
— Тебе не следовало этого делать, — сказал другу Августин.
И верно. При малейшем торможении мотор дребезжал.
— Твоё счастье, — бросил ему Петер.
Августин молчал. Его печалила Эльвира. У Розвиты скоро кончится корм и она бешено заверещит и запрыгает на стены и мебель. 
Всё должно быть иначе.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

 

6.

— Что ты зарабатываешь рассказами?
— Пожалуйста, не расспрашивай.
— Ты всё лето ездил верхом по провинции?
— Я попал в полицию. Во Франкфурте не смог иначе.
"— Фамилия? — спросили они.
— Августин, — ответил я.
На стене висел плакат «в розыске». Пятнадцать лиц. Мужчины и женщины. Двое угрюмых толстых мужчин сидели на своих горделивых конях.
— Профессия?
— Рассказчик.
Сотрудник полиции кивнул. Он так и думал.
— Что ещё? — спросил я.
— Пожалуйста, разденьтесь до пояса. Всё-таки вы не желаете назвать мне свою фамилию?
— Брюки тоже?
— Прошу вас вывернуть карманы.
— Я не вор.
— Можете одеться. Куда вы теперь поедете верхом?
— Без понятия. Когда Эльвира храпит, прядёт ушами и водит головой, я отпускаю поводья — и она выбирает путь. Надеюсь, животным хорошо? Я неохотно оставляю их одних.
— Лошади мы дали немного хлеба и овса. Не беспокойтесь. Кошку сожрала упаковку моего собачьего корма. У меня другого не было..."
— Я невольно съёжился. Снова это. Я вспомнил пса, который мне часто снился — о нём я тебе много раз рассказал. Он бежал впереди и иногда оборачивался, словно увлекая меня. У него на заднице было заметное пятно. Оно быстро увеличивалось и наконец покрыло всё его тело до шеи. Я кликал его, и пёс прыгал на месте, а больная шерсть с кожей осыпалась клочьями. Его голова не пострадала, а тело вскоре выглядло как сырое мясо.
Подобное мне охотно снится. Гонишься с мехом в руке за голым псом, а он бешено петляет впереди. Наконец ты его догоняешь. Дрожащий зверь пристально смотрит на тебя, а ты в бегу растерял его мех. Ты бормочешь извинение, а зверь смотрит на тебя добрыми глазами и красной лапой трогает твои колени.
Aвгустин смутился.
— Вот как оно было...
"— Чего от теба хотели сотрудники?
— Не знаю… Я чесал себе подбородок. Там бвл такой твёрдый прыщик...
… — Да, вот пришло на ум: может быть, мне следовало сказать «съела», — безо всякой насмешки спросил меня сотрудник.
— Когда животные жрут за милую душу, — тихо отозвался я, — любо присматриваться к ним. И прислушиваться.
— Я свободен?"
Сотрудник ненадолго закрыл глаза.
Во дворе Эльвира стоя жевала овёс, который секретарша горсть за горстью терпеливо доставала из голубой холщовой сумы из-под кед. Розвита тёрлась о ноги своей подруги по играм. Кошка годы предывала в шоке. Она ходила только кругами, неожиданно испытывала приступы прыгучести, после которых совершала грандиозные прыжки в сторону и с криком натыкалась на деревья, стены домов и прохожих и царапал их.
— Я где-то читал, что венгерский чудо-конь Кинсем не выходил на бега без своей кошки.
— Она неделю провела зажатой в трещине стены. Чтобы освободить её, пожарным пришлось снести половину гаражной крыши. Беспокоясь о кошке, я вызвал их. Они спросили, моя ли она. Естественно, теперь моя. «Тогда вы оплатите наш выезд и разборку крыши». Хорошо, сказал я и убрался в другой город.
Мой багаж лежал у ствола дерева. В окнах повсюду заметны были лица зевак.
Что за мокрая морда, сказала мне секретарша.
Я привтеливо потрепал гриву Эльвире. Проверил свой багаж и с двумя корзинам приторочил его к седлу.
Идём, Розвита, сказал я. Она и тронулась.
Я поклал кошку на багаж, где она села навытяжку. Я заботливо собрал остатки хлеба и овса в суму.
— Где это я?
Доставившие меня в участок сотрудник полиции и двое его коллег испуганно переглянулись.
— Во Франкфурте. Разве вы не знаете?
Он порылся в кармане пиджака и протянул мне пятимарковую банкноту. Я поблагодарил. Затем я отвязал поводья, взглянул на Розвиту и повёл лошадь на улицу. Я был во Франкфурте.
— А прежде?
— Многие сёла я снабжал рассказами.
— За карманные деньги.
— Разумеется. Лошадь требует овса, говаривал я. Когда это не срабатывало, я заявлял, что ей надо к зубному врачу. Люди поражались, но не платили. Они поглядывали вдаль, словно ждали шапито или маленький зверинец, к которому я принадлежал. Хлебом они делились охотно. Один учитель посоветовал мне рассказывать местные истории.
Я не хотел этого.
Августин сбавил газ. Автомибилям сзади пришлось тормознуть. Он снова испуганно вдавил педаль.
— Как ты познакомился с Альбертиной?
— Ты давно знаешь эту историю.
— Всё-таки расскажи её ещё раз. Здесь, на колёсах, она звучит иначе.
— Это случилось поздним летом...
— В чём дело? Я не понял!
— Поздним летом!.. я примерно это и рассказывал. Во Франкфурте было довольно неуютно. Слишком холодно для этой поры года. Жуткий дождь, ты уже знаешь.
Где я остановился? Итак, Катарина была среднего роста, жирная, молодая. Крашеная блондинка с короткой стрижкой. В неброском светлом дождевике.
— Почему Катарина? Я думал, ты что-нибудь об Альбертине...
— Прошу тебя, послушай. Катарина гневно толкнула дверь-ветрушку «Немецкого банка» и скоро зашагала прочь. Под мышкой она держала плюшевую собаку, куда толще банковских. Два года назад Катарину изнасиловали.
— Как это могло случиться? Она вырубит любого мужчину.
— Ей угрожали гранатой. Они требовали денег. Им всегда нужны деньги, деньги, деньги. По объявлениям она искала себе работу. Один тип назначил ей встречу в какой-то борнхаймской (Борнхайм — курортный городок к западу от тогдашней столицы ФРГ Бонна, — прим. перев.) квартире.
Хочу основать фирму, сказал он. Набираю конторских.
Затем он пригрозил ей гранатой и заставил её скинуть юбку и трусы. Ей пришлось прогнуться. Этот свинья с гранатой в руке поимел её сзади.
— Это она тебе рассказала?
— Да. Через несколько минут я познакомлюсь с Альбертиной. Итак, Катарина идёт из «Дойче банка». Она пересекает улицу. Светофор горит красным. Она ругает тотчас тормознувшее авто — и оказывается в тихой части квартала. От ливня она бежит на базар. Тягучие ритмы индийской музыки мешаются с дымом ароматических палочек. Фигурки, косметика, украшения и всякие блестящие побрякушки жгутами или поштучно лежат на деревянных подносах на прилавках или висят в стеклянных этажерках. В стенных витринах красуются пуловеры, рубашки, футболки. Катарине приветливо кивает Энди, обходительный продавец с серебряным взглядом.
— И тут выходит Альбертина?
— Минутку. Я спрятался между двумя стойками с одеждой. Но Катарина тут же заметила меня. Смеясь, она вытащила меня наружу.
— Чем мы теперь займёмся, — спросила она меня.
— Отпусти. Больно же!
— Я готова расплакаться. И хотела бы поговорить с тобой.
— Никакой охоты. Откуда ты узнала, что я здесь?
Я вырвался и спрятался за одеждой.
Катарина бросила на прилавок собаку и на цыпочках покралась за мной. 
— Приди, сладенький, не бойся. Я не разобью твоё нежное личико.
Она сходила с ума по мне. На моё счастье в этот миг под звон колокольчиков открылась дверь лавки. Вошла нарядная дама, рыжая с высокой причёской, в кожаном пальто цвета охры и шёлковом белом шарфе.
Альбертина.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы


7.

Они ехали в направлении Марбурга.
Какой-то тип возбуждённо жестикулировал на обочине. Из-под мышки он раздавал брошюры. В Марбурге, значилось в них, будут предприняты ужасные эксперименты на людях и на животных. Бациллами бешенства, гепатита и рака уже погублено более ста человек и несчётное количество животных.
Никто не верил ему.
Вдали друзья увидели большое пыльное облако.
— Катастрофа, — почти одновременно заметили они.
— В такую погоду, — шепнул Августин.
Петер не понял, что он имел в виду.
— В такую погоду случается масса вещей… Многие рождаются и верно без числа отравленного пылью народу лежит в больницах.
Они приближались к пыльному облаку. В воздухе повис замечательный запах сирени или эфира, или чая. Словно внезапная мелкая снежная пороша сыпала в округе.
В ближайшем селе по шоссе беспорядочно брели люди, хватали ртами воздух, укрывали платками лица, кашляли, блевали, пытались спастись в домах. Петер и Августин также закашляли и затёрли горящие глаза, затем закрыли окна в салоне.
Газ?
Им пришлось остановиться. Люди барабанили руками в авто, требовали посадки. «Мерседес» скоро был полон под завязку. Друзья осторожно поехали.
— Дальше! Вперёд! — кричали люди.
У ратуши стоял мужчина с глазами навыкате и открытым ртом.
— Бургомистр, — заметила женщина. — Он хотел всё это умолчать. Тогда мы выгнали его на улицу. Теперь он задохнулся и вот теперь потребует компенсации за массовое отравление.
Уже через пару километров всё было в порядке. Они высадили людей. В зеркале было видно, как они затем присели на обочину и смотрели в небо.
— Этому нет конца, — сказал Августин и махнул рукой вперёд.
Снова пыль. Издали они услышали глухой взрыв и наблюдали быстро летяшее и скоро рассеявшееся грязное облако. Через пять минут они прибыли к месту катастрофы. Локомотив сошёл с рельсов. За ним на протяжении двадцати метров упали на бок вагоны. Некоторые из них горели, и пламя рвалось из дверей и окон. Пассажиры прыгали на рельсы. Крича, один мужчина толкал наружу чемодан. С юга близилась аварийная платформа. Любопытные оставили свои автомобили и тянулись в поле, где занимали удобные для наблюдения места.
— Где раненые? — спросил Петер.
— Нам некогда заботиться о них, — спокойно откликнулся Августин.
— Но они лежат в вагонах, — крикнул Петер, — и уже не могут свои мучения связать...
—… связать?
—… связать с...
—… уже не могут свои мучения связать с ощущениями?
— Да.
Между Гисеном и Марбургом они свернули с автобана на лесную дорогу к за`мку.
Петер остановился: на пути он увидел бело-жёлтое препятствие. Пластиковую мухобойку. Длинная жёлтая ручка, белая решётка.
— Как называется верхняя часть? — спросил Петер.
— Своего рода язык?
— Нет. Во всяком случае это — наша случайная встреча с вещью.
— Мы несомненно ступаем в пространство восприятия.
— Мы выполнили условия вступления.
— И что теперь?
— И мы взобрались на нуль содержимого восприятия.
— Но вот и единица. Мы принимаем нечто за истину.
— Затем следует двойка этого пространства. Мы восприняли нечто согласно его форме, цвета и структуре, втиснули его параметры в в пространство личного опыта.
— Мы взбираемся на тройку.Мы узнаём нечто как вещь, то есть, познаём и принимаем некий комплекс структур, то есть, мы покоряемся некоему комплексу признаков, который считаем вещью в ходе дальнейшего восприятия.
— И сразу карабкаемся на червёрку.
— Мы прибегаем к сравнительным ассоциациям по памяти.
— Мы идентифицируем вещь. И тотчас взбираемся на пятёрку, и именуем вещь.
— Что за приключение!
Они прервались, увидев замок. На поляне перед ним в окружении кустов рододендрона находился длинный стол в окружении нескольких стульев. Приветливая старая графиня убирала остатки охотничьего завтрака. Она не глядя ссыпала на поднос остатки персикового и сливового пирога с тарелок. Графиня торопилась.
— Охотники скоро вернутся. Затем кончатся кофе, пирог, болтовня и ясный день.
— Что они добудут? — спросил Петер.
— Ничего, — отрезала она.
Заметив его печаль, она поласковее добавила: «Мышей, ос и птиц».
Графиня унесла объедки.
— Мышей они не тронут, — сообщила она вернувшись с пустым подносом, — только пересчитают их. Птиц зажарят, а ос сожгут — они так славно трещат в огне.
В этот миг Петер в воздухе прихлопнул назойливую осу. Она успела подобраться к шефине и ужалить её щёку. С опухшим лицом она делала вид, что ничего не произошло и продолжала складывать тарелки и подносы в стопку. Затем она опомнилась и жалобно воскликнула: «Кто оплатит кутёж?!»
Она стояла совсем рядом. Друзья не осмеливались взглянуть на неё. Левый глаз уже заплыл. На прощание она сунула им остатки пирога, то есть, оставила их в пластиковом пакете, который повесила на край стола. При том она клонила голову как курица. Друзья поблагодарили её. Петер подарил ей мухобойку.
Августин туманно упрекнул Петера, чьи манеры действовали ему на нервы. Поняв в чём дело, Петер разгневался. Ссорясь, они поехали к озеру Эдер. Там Августин уступил руль Петеру.
— Мы можем ждать у супермаркетов и школ, или на автобусных остановках, — предложил Петер. — Я созову людей клаксоном. А ты расскажешь им свои истории.
Августин растерялся.
— С Эльвирой всё иначе, — тихо возразил он.
Петер не уступал: «Когда Эльвира мочится, или копытит землю, или брыкается задом — бывало и так?»
На рыночной площади в Франкенберге стояли друг против друга и ругались два скульптора. Один из них отлил из металла макет Бранденбургских ворот, а стены, что выяснилось при ближайшем рассмотрении, сделал из говна. Это вызвало удивление и комментарии зрителей. Коллега заревновал и он облил стену красной краской, а на воротах написал кистью кучи говна.
— Это обойдётся тебе в целое состояние! — кричал творец макета.
— Моя толерантность истощилась! — кричал второй. — Любой садовый карлик мне милее твоего безобразия!
Первый присел на корточки и молча смортел перед собой.
Горожане только начали их обсуждать, как вдруг две лисы — одна с уткой в пасти — тихонько выбежали на площадь и промчались вперёд и назад овощными рядами, вспрыгнули на низки забор и исчезли в парке.
— Снова они! — возмутились горожане. — Всё смелее являются в парк, ловят лучших уток и совершают триумфальный круг по площади. Если так пойдёт дальше, они передавят всех уток.
— Не проблема. — возразили им другие. — Утки расплодятся.
Августин попросил Петера купить таблетки от головы.
Когда молодая аптекарша выслушала желание Петера и хрипло откликнулась «аспирин, да», тот мигом безнадёжно влюбился.
Соня!
Она последует за мной в Сибирь.
У неё чёрные волосы. В белизне её кителя отразились медикаменты. 
Петер рванул на себя упаковку аспирина и бросился на улицу. Со стоном он упал на сиденье. Августин покачал головой.
— Выглядит как припадок.
— На восток! — воскликнул Петер. — Давай, жми на газ! На север, затем на восток!
Августин выехал на автобан. В направлении Касселя. Петер взял свою книгу и вычитал следующее:
«Он сам не знал, как это вышло, но вдруг что-то заставил его опуститься перед ней. Он обнял её колени и расплакался. В первый миг она страшно испугалась и смертельно побледнела. Затем она мгновенно всё постигла. В её глазах засияло безмерное счастье, она поняла его и теперь без всякого сомнения знала, что он любит её, безмерно любит, и этот миг наконец настал».
Августин немного убавил скорость. Они заняли среднюю полосу.
 — Ради Бога, жми на газ! — просипел Петер. — Я помечтаю.
Шумя и шипя, «мерседес» вжирался в вечернюю серость.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы 

Комментариев: 0