* * *


***
я ношу твоё сердце (ношу его в сердце
моём) я всегда с ним хожу ( дорогая, стремлюсь
я, куда ты стремишься, чем занят один я,
тем и ты, дорогая моя, занята)
не боюсь
я судьбы (ибо, сладкая, ты мне судьба) не хочу
мира я (ибо, верная, мир мой, прекрасная, ты)
ты мне лунных веяний и смыслов создала мечту
и что солнце к тому пожелает напеть это ты

эту тайну великую знаю, никто не поймёт
(это корень корней это завязи завязь и
небо небес древа жизни, того, что растёт
выше чаяний душ, шире мыслей низин)

это звёздное чудо, делимое только вдвоем,
я ношу в этом сердце (где сердце твоё)

э. э. каммингс
перевод с английского терджимана кырымлы


***
i carry your heart with me(i carry it in
my heart)i am never without it(anywhere
i go you go,my dear; and whatever is done
by only me is your doing,my darling)
i fear
no fate(for you are my fate,my sweet)i want
no world(for beautiful you are my world,my true)
and it's you are whatever a moon has always meant
and whatever a sun will always sing is you

here is the deepest secret nobody knows
(here is the root of the root and the bud of the bud
and the sky of the sky of a tree called life;which grows
higher than the soul can hope or mind can hide)
and this is the wonder that's keeping the stars apart

i carry your heart(i carry it in my heart)

e. e. cummings

Комментариев: 0

* * *

Славно

Почему это слово так мало ценят?
В ноябре опадает славная листва.
Река тучнеет в лесу после дождя,
и в славном пруду охотится щука,

она гонит добычу, тоже славно.
Та с блеском уплывает, ненадолго —
большая рыба скоро ловит её.
Щука всегда находит себе поживу,

и это славно. Лапы славной нутрии
без перепонок, её ноздри не смыкаются.
Не то — у выдры и у земно- и водного
бедняги-бобра. Но он себя уважает.

Сова охотится вечером, и это славно;
озеро под ней внизу хрустит льдом,
мороз прибывает от земли, туман —
всё это славно, куда уж славней.

Да, славного слишком не бывает —глаз
смущён, он становится непанорамным,
а вне леса он карабкается туда, где
славней: поле вечером к верху.

Поле косит к небу. Хоть и поздно,
а небо светлей холмистого поля,
что выглядит просто, но так необычно,
да, это так необычно славно.

И так небрежно, значит всегда славно,
небрежны это поле, сова, камыш и погоня,
как Природа всегда небрежна и безразлична,
зрящая, идущая, без смысла —вот и славно.

Так особа может ходить, как вор —славно! —
красть вид, щипать звук и чувство,
лизать павшую со скамьи сосульку,
ни слова не говоря, лишь кричать «славно».

Кричи «славно», пока очень скоро
ты уже не сможешь кричать «славно» —
на тебе от всего мiра в цельности
это, самое славное, что очень славно.

Стиви Смит
перевод с английского Терджимана Кырымлы


Pretty

Why is the word pretty so underrated?
In November the leaf is pretty when it falls
The stream grows deep in the woods after rain
And in the pretty pool the pike stalks

He stalks his prey, and this is pretty too,
The prey escapes with an underwater flash
But not for long, the great fish has him now
The pike is a fish who always has his prey

And this is pretty. The water rat is pretty
His paws are not webbed, he cannot shut his nostrils
As the otter can and the beaver, he is torn between
The land and water. Not ‘torn’, he does not mind.

The owl hunts in the evening and it is pretty
The lake water below him rustles with ice
There is frost coming from the ground, in the air mist
All this is pretty, it could not be prettier.

Yes, it could always be prettier, the eye abashes
It is becoming an eye that cannot see enough,
Out of the wood the eye climbs. This is prettier
A field in the evening, tilting up.

The field tilts to the sky. Though it is late
The sky is lighter than the hill field
All this looks easy but really it is extraordinary
Well, it is extraordinary to be so pretty.

And it is careless, and that is always pretty
This field, this owl, this pike, this pool are careless,
As Nature is always careless and indifferent
Who sees, who steps, means nothing, and this is pretty.

So a person can come along like a thief—pretty!—
Stealing a look, pinching the sound and feel,
Lick the icicle broken from the bank
And still say nothing at all, only cry pretty.

Cry pretty, pretty, pretty and you’ll be able
Very soon not even to cry pretty
And so be delivered entirely from humanity
This is prettiest of all, it is very pretty.

Stevie Smith


В мечтах

В мечтах я всегда говорю пока и еду прочь,
зачем и куда, не знаю, так, в карете.
И расставание сладко, а расстояние слаще,
а слаще всего ночь и стремительный ветер.

В мечтах все они машут руками и говорят пока,
и льют мне на посошок, и я с улыбкой пью,
довольная вояжем по факту, довольна карете и тракту,
довольная, довольная тем, что друзья не читают мысль мою.

Стиви Смит
перевод с английского Терджимана Кырымлы


In My Dreams

In my dreams I am always saying goodbye and riding away,
Whither and why I know not nor do I care.
And the parting is sweet and the parting over is sweeter,
And sweetest of all is the night and the rushing air.

In my dreams they are always waving their hands and saying goodbye,
And they give me the stirrup cup and I smile as I drink,
I am glad the journey is set, I am glad I am going,
I am glad, I am glad, that my friends don't know what I think.

Stevie Smith

Комментариев: 0

* * *

Грязное лицо

Ребёнок дорогой мой грязнолицый,
Где ты испачкался? Не хочешь ли умыться?

Я ползал в грязи на потешном расстреле
и пуговки грыз от рубашки Емели,
жевал корневище шиповника и
рыл носом червей по примеру свиньи.
Я в тёмной пещере дал жару и маху,
намазался пеплом как cмелый навахо.
Я углем играл в засарайной коробке,
по куче цемента писал подбородком.
Я в будку забрался и выдержал драку,
кусая и мучая злую собаку.
Я вызнал чужие грибные места
и сладкой черники наелся с куста.

Я смою усталость и грязь без труда
за миг, а ты смог бы свою за года?

Шел Сильверстейн
перевод с английского Терджимана Кырымлы


Dirty Face

Where did you get such a dirty face,
My darling dirty-faced child?

I got it from crawling along in the dirt
And biting two buttons off Jeremy’s shirt.
I got it from chewing the roots of a rose
And digging for clams in the yard with my nose.
I got it from peeking into a dark cave
And painting myself like a Navajo brave.
I got it from playing with coal in the bin
And signing my name in cement with my chin.
I got if from rolling around on the rug
And giving the horrible dog a big hug.
I got it from finding a lost silver mine
And eating sweet blackberries right off the vine.

I got it from ice cream and wrestling and tears
And from having more fun than you’ve had in years.

Shel Silverstein

Комментариев: 0

* * *

Инкуб

Цепь c засова — и его пиджак повис
на крючке поверх её, и вот он внутри.

Она мнётся на кухне, включая чайник,
торгует минуту отдыха в поиске пары
похожих чашек для лимон-лаймового чая,
впрочем липового: листочки-сердечки
и клейкие цветы с душком антифриза.
Она наговаривает стену вокруг себя,
тужит вилкой нить пакетика с чаем.
Но любой беседе суждено где-то
прерваться, а на том конце дивана
сидит он, греющий ладони чашкой,
пока не пригубленной им, и слушает
с таким досадным терпением, что
всем своим видом как бы вопрошает:
«Позволишь мне заняться хоть этим ты,
в этот миг не занятая своим телом?»

Это не то, что ты думаешь. Нет, хуже.

С какой стати, чем так привлёк 
на первом свидании её, отиравшую стену
на нелепой вечеринке, он, явно алчущий
впиться в какую-нибудь беседу?
С какой темной, неуклюжей дури
именно она решилась вытянуть его,
спросив: «Ты вампир?» — «Если..., --
запнулся он, — ты девственница?» Не смешно,
но зачем она хохотнула? Что сказало ей:
«я ему нужна и могу чему-то научить его»?
Зачем она, мол, хмельная, попросила его
отвезти её домой? Зачем она дала ему
снять с себя рубашку, размяться на
новой махровой простыне туда-сюда
толкая тёплый вздох полупоцелуя,
когда их обоих некстати тянуло в сон?
На его «почему ты не против» она бросила
«хочу попробовать; доверься, мне надо».
В детстве она, мечтая, воображала, как
даётся за деньги своему лучшему другу,
тискавшему её мальчику. Но голая правда
оказалась ещё чудеснее — историей из сказки,
где волк-герой таится в красной шапочке.
Она правда не помнит, как у неё вышел
этот нырок, осталось смутное чувство
протащенной сквозь одно место на коже,
как у простыни, продетой в игольное ушко
и связанной в узел тела, должно быть его.

Иногда она пугается, как бывает в дрёме, 
когда словно падаешь навзничь за грань сна,
и, сползая с кровати, вскидывает веки 
и спохватывалась, мотая ногами над краем, 
и сглатывала мгновенный приступ тошноты
самораздвоения, видя себя
со стороны.
                 Что делает он с ней
спящей, она в самом деле не знает,
только догадывается, ведомая в сны, где
прогулки в незнакомых окрестностях,
куда её не тянет, путепроводы, амброзия,
сухой автомусор на пепле, волчий свист,
охота убежать — и такие настойчивые
и уверенные её шаги. Сны дают ей уроки
слишком неземные для понимания
и слишком земные для выполнения, вроде
вечной прессовки салата гадкими ей
семечками подсолнуха и перцем и вдвойне 
угодными ей уксусом и маслом. И руки её
как чужие трут стопки мануфактуры, 
гладят скользкие шёлка, тянут хлопок и мохер
пальцами, как языки осязающими узлы и узоры.

Довольно безобидно.
                Чего она не грёзила, так это
своего испуга, безотчётной паники,
неприпоминаемых лиц, дежа вю,
путающих память, а затем —
свежего любовного укуса на левой груди
и послешока от чужой плоти внутри,
от сжатия в охапку, скольжения внутрь
и нежного мычания, растрёпанная и
сжимающая бёдра, чтобы подольше
не прошла натёртость, взбешённая
скорее своим восторгом и, меньше,
насилием, чем ощущением того,
что он принял её наслаждение за своё.

Теперь, когда они вместе сидят на кушетке
и тянут прохладу из замаранных чашек в патине,
вечно непарных, как бы пристально она не
присматривалась, он ей кажется тем же
тихим и неуклюжим самотающим призраком
с кругами под глазами, которым она раз
уступила, когда они, казалось, поймали
её взгляд — ей пришлось уступить, она прозевала.
Почему? Она припоминает их беседы,
не ища повода для ненависти к нему. 
Она спрашивала его: «Что значит быть девушкой,
когда ты не девушка?» Его редкие ответы
бывали бестолково-поэтическими:
«Это как губка, сжимаемая ещё кем-то.
Радио, настроенное на все станции сразу.
Как если кожа у тебя мягче, но толще».   
Власть ощущения чужого аппетита
минает её подобно дрожи, подобно
холоду кислорода в легких, или жару
сладкого дыма, и затем сгущается.
Свобода упасть в сон за шторы
его тёмного тела и живо проснуться.
Мотая ногами за краем кровати, она
целится в ковёр и помнит, как раньше
не доверяла полу, нет, это было
ещё раньше, когда она девочкой
училась плавать, жала безгрудое тело
к борту бассейна и кралась дальше
и дальше вдоль всё темнеющей синевы
выталкивающего наверх дна...
Теперь она может встать
и взять чашку из его дающей руки,
и ощутить постигнутое ими внутри друг друга
честно и вдоволь, и не без некоторого
удовольствия —теперь она может опустить
стопу до самого низа желания
и нащупать его пружинящий предел.

Крейг Арнольд
перевод с английского Терджимана Кырымлы

 
Incubus

The chain uncouples, and his jacket hangs
on the peg over hers, and he's inside.

She stalls in the kitchen, putting the kettle on,
buys herself a minute looking for two
matching cups for the lime-flower tea,
not really lime but linden, heart-shaped leaves
and sticky flowers that smell of antifreeze.

She talks a wall around her, twists the string
tighter around the tea bag in her spoon.
But every conversation has to break
somewhere, and at the far end of the sofa
he sits, warming his hands around the cup
he hasn't tasted yet, and listens on
with such an exasperating show of patience
it's almost a relief to hear him ask it:
If you're not using your body right now
maybe you'd let me borrow it for a while?

It isn't what you're thinking. No, it's worse.

Why on earth did she find him so attractive
the first time she met him, propping the wall
at an awkward party, clearly trying to drink
himself into some sort of conversation?
Was it the dark uncomfortable reserve
she took upon herself to tease him out of,
asking, Are you a vampire? That depends,
he stammered, are you a virgin? No, not funny,
but why did she laugh at him? What made her think
that he needed her, that she could teach him something?
Why did she let him believe she was drunk
and needed a ride home? Why did she let him
take her shirt off, fumble around a bit
on the spare futon, passing back and forth
the warm breath of a half-hearted kiss
they kept falling asleep in the middle of?
And when he asked her, why did she not object?
I'd like to try something. I need you to trust me.

Younger and given to daydreams, she imagined
trading bodies with someone, a best friend,
the boy she had a crush on. But the fact
was more fantastic, a fairy-tale adventure
where the wolf wins, and hides in the girl's red hood.
How it happens she doesn't really remember,
drifting off with a vague sense of being
drawn out through a single point of her skin,
like a bedsheet threaded through a needle's eye,
and bundled into a body that must be his. 
Sometimes she startles, as on the verge of sleep
you can feel yourself fall backward over a brink,
and snaps her eyelids open, to catch herself
slipping out of the bed, her legs swinging
over the edge, and feels the sudden sick
split-screen impression of being for a second
both she and her.
What he does with her
while she's asleep, she never really knows,
flickers, only, conducted back in dreams:
Walking in neighborhoods she doesn't know
and wouldn't go to, overpasses, ragweed,
cars dry-docked on cinderblocks, wolf-whistles,
wanting to run away and yet her steps
planted sure and defiant. Performing tasks
too odd to recognize and too mundane
to have made up, like fixing a green salad
with the sunflower seeds and peppers that she hates,
pouring on twice the oil and vinegar
that she would like, and being unable to stop.
Her hands feel but are somehow not her own,
running over the racks of stacked fabric
in a clothing store, stroking the slick silk,
teased cotton and polar fleece, as if her fingers
each were a tongue tasting the knits and weaves.

Harmless enough.
It's what she doesn't dream
that scares her, panic she can't account for, faces
familiar but not known, déjà vu
making a mess of memory, coming to
with a fresh love-bite on her left breast
and the aftershock of granting another's flesh,
of having gripped, slipped in and fluttered tender
mmm, unbraided, and spent the whole slow day
clutching her thighs to keep the chafe from fading,
and furious at being joyful, less
at the violation, less the danger, than the sense
he'd taken her enjoyment for his own.
That was the time before, the time she swore
would be the last—returning to her senses,
she'd grabbed his throat and hit him around the face
and threw him out, and sat there on the floor
shaking. She hadn't known how hard it was
to throw a punch without pulling it back.

Now, as they sit together on her couch
with the liquid cooling in the stained chipped cups
that would never match, no matter how hard
she stared at them, he seems the same as ever,
a quiet clumsy self-effacing ghost
with the gray-circled eyes that she once wanted
so badly to defy, that seemed to see her
seeing him—and she has to admit, she's missed him.
Why? She scrolls back through their conversations,
searching for any reason not to hate him.
She'd ask him, What's it like being a girl
when you're not a girl? His answers, when he gave them,
weren't helpful, so evasively poetic:
It's like a sponge somebody else is squeezing.
A radio tuned to all stations at once.
Like having skin that's softer but more thick.

Then she remembers the morning she awoke
with the smear of tears still raw across her cheeks
and the spent feeling of having cried herself
down to the bottom of something. Why was I crying?
she asked, and he looked back blankly, with that little
curve of a lip that served him for a smile.
Because I can't.
And that would be their secret.
The power to feel another appetite
pass through her, like a shudder, like a cold
lungful of oxygen or hot sweet smoke,
fill her and then be stilled. The freedom to fall
asleep behind the blinds of his dark body
and wake cleanly. And when she swings her legs
over the edge of the bed, to trust her feet
to hit the carpet, and know as not before
how she never quite trusted the floor
to be there, no, not since she was a girl
first learning to swim, hugging her skinny
breastless body close to the pool-gutter,
skirting along the dark and darker blue
of the bottom dropping out—
Now she can stand,
and take the cup out of his giving hand,
and feel what they have learned inside each other
fair and enough, and not without a kind
of satisfaction, that she can put her foot
down, clear to the bottom of desire,
and find that it can stop, and go no deeper.

Craig Arnold  

Комментариев: 0

* * *

Инкуб

Ужин для бездомных. 
Анесте(т)зически вещеядный молодой мужчина
с аккуратной пачкой подобранных газет,
для складывания нарядных шляп,
или капюшонов по самые глаза.
Всё в тщательном сговоре претворения.
Во рту — лезвие в конвертике,
или деревяшка, похожая на письмецо.

Его дока-фантазия исхитрилась так,
что сама воплотила его мечту о себе,
надетую им. Его свободная рубаха велика,
широкие панталоны болтаются,
как клоунские шаровары.
выданный вроде пиджак висит мешком.
Его бремя спит на нём сном из яви.
словно тело грёзило обнову себе—
и та вдруг воплотилась одеждой.

Которая спит на нём как любимая.


Дейвид Ферри
перевод с английского Терджимана Кырымлы

 

Incubus

At the supper for street people
The young man who goes about all muffled up from harm,
With whatever he has found, newspaper pages
Carefully folded to make a weirdly festive
Hat or hood, down almost over his eyes.
Everything carefully arranged to make him other.
The paper-covered razor blade in his mouth,
Or the bit of wood, like carrying a message.

A fantasy so clever, outwitting itself,
That it became what it was he was, and so
He was what it was. The long loose shirt too big
For him, the pantaloons too big for him
Loose like the pantaloons of the circus clown,
Some kind of jacket too big, he got it somewhere.
His burden slept dreaming everywhere upon him.
As if his whole body and the clothes he wore dreamed
Of his condition and the dream came true.

His clothes slept on him as if they were his lover.

David Ferry

Комментариев: 0

* * *

Рапсодия

Мэдисон авеню, 515 —
дверь в небо? портал
тормознутых реальностей и вечного содома
или хоть джунгли невозможного рвения
твой мрамор бронзов а лианы лифткабелей
свингуют от мифа подъема
(это по мне)
или от понижения межрасового напряжения
они пилорамят (в линч, дорогие друзья)
пока везде любовь дышит и сквозит
подобно проёму между 53-й и 54-й стрит
трафик на восток и трафик на запад 8-ми млн.
o городские туннели и туннели, также Голландии

где толковище где все цели ясны
точечный свет гвоздит страх вожделения
поскольку рукоделие агонии растёт вокруг единорога
и огораживает его для молоко- и йогуртоделия
видя Джанни я знаю он думает о Джон Эриксоне
играющем 2-ю Рахманирова или об Элизабет Тейлор
глотающей снотворное а Джейн думает о Мандерли*
и об Иркутске пока я покашливаю в смоге желания
и мои глаза болезненно мокнут под настоящую синь

вид на Мантэтта — в окнах дома-иглы
мальтифасеточное видение мухи в лабиринте без нити
Канада планирует площадку выше Эмпайр Стейта
я сажусь в кэб на углу 9-й стрит и 1-го авеню
и негр-таксист говорит мне о 120 долл. номере
«где после 10-ти ночи ни шагу по полу,
даже пипи, иначе разбудишь соседей снизу»
нет, это не по мне «ладно, я не его сниму»
совершенный жарким и влажным утром когда я иду на работу
краткая клубная беседа за ужином для мельниы богов

ты был там всегда и знаешь всё это
отстранённо как энциклопедия как ты тихо-кареглазая
когда тебя критикуют в пух улыбки мало
ты плюёшь на каждого подобно Ниагаре
или Виктории или хоть как прекрасные фонтаны Мадрида
а Нигер впадает в Гвинейский залив у мыса Менешма
это ты учишь ранним утром идя по Мэдисон-авеню
где никогда не провёл ни минуты и магазины глотают свет

прежде я всегда хотел быть с ним
хотя день долог (а я не о Мэдисон-авеню)
лёжа в гамаке на пл. Св. Марка сортируя свои стихи
в прогорклом окормлении этого холмистого острова
они приходят и мы чтим обязанных уйти
Тибет часть Китая? как я исторически принадлежу
огромному блаженству Американской смерти

Фрэнк O`Хара
перевод с английского Терджимана Кырымлы
* то ли бирманский Мандалай Киплинга, то ли вымышленный Мандерли, см. англ. Вики «Manderley is the fictional estate of the character Maxim de Winter, and it plays a central part in Daphne du Maurier's 1938 novel, Rebecca, and in the film adaptation by Alfred Hitchcock. Located in southern England ...»


Rhapsody

515 Madison Avenue
door to heaven? portal
stopped realities and eternal licentiousness
or at least the jungle of impossible eagerness
your marble is bronze and your lianas elevator cables
swinging from the myth of ascending
I would join
or declining the challenge of racial attractions
they zing on (into the lynch, dear friends)
while everywhere love is breathing draftily
like a doorway linking 53rd with 54th
the east-bound with the west-bound traffic by 8,000,000s
o midtown tunnels and the tunnels, too, of Holland

where is the summit where all aims are clear
the pin-point light upon a fear of lust
as agony’s needlework grows up around the unicorn
and fences him for milk- and yoghurt-work
when I see Gianni I know he’s thinking of John Ericson
playing the Rachmaninoff 2nd or Elizabeth Taylor
taking sleeping-pills and Jane thinks of Manderley
and Irkutsk while I cough lightly in the smog of desire
and my eyes water achingly imitating the true blue

a sight of Manahatta in the towering needle
multi-faceted insight of the fly in the stringless labyrinth
Canada plans a higher place than the Empire State Building
I am getting into a cab at 9th Street and 1st Avenue
and the Negro driver tells me about a $120 apartment
“where you can’t walk across the floor after 10 at night
not even to pee, cause it keeps them awake downstairs”
no, I don’t like that “well, I didn’t take it”
perfect in the hot humid morning on my way to work
a little supper-club conversation for the mill of the gods

you were there always and you know all about these things
as indifferent as an encyclopedia with your calm brown eyes
it isn’t enough to smile when you run the gauntlet
you’ve got to spit like Niagara Falls on everybody or
Victoria Falls or at least the beautiful urban fountains of Madrid
as the Niger joins the Gulf of Guinea near the Menemsha Bar
that is what you learn in the early morning passing Madison Avenue
where you’ve never spent any time and stores eat up light

I have always wanted to be near it
though the day is long (and I don’t mean Madison Avenue)
lying in a hammock on St. Mark’s Place sorting my poems
in the rancid nourishment of this mountainous island
they are coming and we holy ones must go
is Tibet historically a part of China? as I historically
belong to the enormous bliss of American death

Frank O'Hara

Комментариев: 0

* * *

Классная комната начальной школы в трущобах

Вдали, вдали от волн лихих здесь дети: лица
окаймлены острижками врастрёп, бледны.
Малышка-дылда свесила главу. Бумажный,
малец с крысиными глазами. Чахлый отпрыск
цитирует отцовский недуг: кривокостый, он
талдычит с места. На камчатке тусклой
таится неженка-юнец, чей взор — мечта
охоты беличьей в древесном классе, там.

Сметана стен… дары… Шекспира голова.
Рассвет-стекло, собор лубочный из европ.
Цветник. Тирольская долина. Карта мира
как орден свету этому. И всё же детям
довольно окон, где обрамлен их мирок,
где их грядущее описано туманом.
где улка втиснута в свинцовый небосвод
вдали, вдали от рек и гор, и звёзд-миров.

Итак, Шекспир злодей, а карта им соблазн
украсть любви и солнца, клад отрыть в песке
и с ним шмыгнуть по норкам: жизнь велит
с тумана в омут-ночь? На куче пепла дети в шкурках,
протёртых изнутри мослами, а снаружи сталью
оправ со стёклами, похожими на бой бутылок.
Всё время и простор детей — туман трущоб.
Марайте карты их туманами как рок. Нет, всё же,

учитель, гувернёр, инспектор, визитёр,
стучи, стучи по окнам-картам-катакомбам.
накрывшим жизни маленькие — бей,
о бей, пока они не выбьются из улок,
и покажи ребятам зелень леса: пусть их мир
лазурью побежит по золоту песка, нагие языки их
сбегут в листву белянок-книг открытых.
История для детворы, чья речь есть солнце.

Стефен Спендер
перевод с английского Терджимана Кырымлы


An Elementary School Classroom in a Slum

Far far from gusty waves these children's faces.
Like rootless weeds, the hair torn around their pallor.
The tall girl with her weighed-down head. The paper-
seeming boy, with rat's eyes. The stunted, unlucky heir
Of twisted bones, reciting a father's gnarled disease,
His lesson from his desk. At back of the dim class
One unnoted, sweet and young. His eyes live in a dream,
Of squirrel's game, in the tree room, other than this.

On sour cream walls, donations. Shakespeare's head,
Cloudless at dawn, civilized dome riding all cities.
Belled, flowery, Tyrolese valley. Open-handed map
Awarding the world its world. And yet, for these
Children, these windows, not this world, are world,
Where all their future's painted with a fog,
A narrow street sealed in with a lead sky,
Far far from rivers, capes, and stars of words.

Surely, Shakespeare is wicked, and the map a bad example
With ships and sun and love tempting them to steal—
For lives that slyly turn in their cramped holes
From fog to endless night? On their slag heap, these children
Wear skins peeped through by bones and spectacles of steel
With mended glass, like bottle bits on stones.
All of their time and space are foggy slum.
So blot their maps with slums as big as doom.

Unless, governor, teacher, inspector, visitor,
This map becomes their window and these windows
That shut upon their lives like catacombs,
Break O break open 'till they break the town
And show the children green fields and make their world
Run azure on gold sands, and let their tongues
Run naked into books, the white and green leaves open
History is theirs whose language is the sun.

Stephen Spender

Комментариев: 0

* * *

Ultima Ratio Regum

Свинцовыми литерами весенним холмам
стволы молвят последний довод денег.
А мёртвый парень, лёгший под оливы,
был слишком молод и глуп.
Недостойный веского взгляда герольдов,
он был скорее целью для поцелуя.

При жизни фабричный гудок его не звал.
И ресторанные двери-люкс не поддавались ему.
Мир огораживал мертвеца обычной стеной
из золота, такого закатного и чистого,
а его жизнь, путанная как биржевой гам, тащилась прочь.

Слишком легко он скинул кепку
однажды, когда бриз осыпал лепестки с деревьев.
Нецветущая стена щетинилась стволами,
гнев пулемёта шустро косил травы;
флаги и листья падали из рук и с веток;
твидовая кепка гнила в крапиве.

Измерь его бесценную жизнь
трудоднями, отельными гроссбухами, газетами.
Оцени: одна из 10 000 пуль кого-то наповал.
Спроси: «И столько расходов списано
одной смертью молодого-зелёного
лёгшего под оливой, о мир, о смерть?»

Стефен Спендер
перевод с английского Терджимана Кырымлы


Ultima Ratio Regum

The guns spell money's ultimate reason
In letters of lead on the spring hillside.
But the boy lying dead under the olive trees
Was too young and too silly
To have been notable to their important eye.
He was a better target for a kiss.

When he lived, tall factory hooters never summoned him.
Nor did restaurant plate-glass doors revolve to wave him in.
His name never appeared in the papers.
The world maintained its traditional wall
Round the dead with their gold sunk deep as a well,
Whilst his life, intangible as a Stock Exchange rumour, drifted outside.

O too lightly he threw down his cap
One day when the breeze threw petals from the trees.
The unflowering wall sprouted with guns,
Machine-gun anger quickly scythed the grasses;
Flags and leaves fell from hands and branches;
The tweed cap rotted in the nettles.

Consider his life which was valueless
In terms of employment, hotel ledgers, news files.
Consider. One bullet in ten thousand kills a man.
Ask. Was so much expenditure justified
On the death of one so young and so silly
Lying under the olive tree, O world, O death?

Stephen Spender

Комментариев: 2

* * *

О пилотах, бомбивших Германию весной 1945-го

Они вязали клеть свою (я стал на пике крыши),
пульсирующий шёпот в бирюзе небесной.
Я видел росчерки их, дротиков алмазных,
незримые опоры проводов соединявших,
цедивших небо кристаллической решёткой,
сачком из смыслов, нежных как косяк форели.

Они ушли. Они оставили молчанье нашим улицам внизу:
такими школьники площадки игровые покидают.
Молчание асфальта, бирючиновых оград, столбнячных стен.
По небу опустевшему, как по стеклу, алмазы их чертили
великолепнейшие и белейшие кривые —
их вскоре день размял: и лент атлас
под солнцем золотым плескал с уступов неба.

О, тем апрельским утром мой указ несли они,
и вдаль тянулись, пели в атмосферной клети.
Затем они его швырнули на немецкий город:
он волю выказал — дома высокие упали.

Когда поблёкли умершие ленты,
и небо позабыло их, и принялся апрель
за стройку гнёзд и обогрев себя,
я вспоминал забытые фамилии и лица.

Теперь я падшей рванью блёклых лент
каймлю тот сокровенный образ как умею,
и жизнь моя в неведеньи цены их ран
пропеллером лопатит мысли (грех и честь,
раскаянья?) и молится за тех пилотов.

Стефен Спендер
перевод с английского Терджимана Кырымлы


On The Pilots Who Destroyed Germany In The Spring Of 1945

I stood on a roof top and they wove their cage
Their murmuring throbbing cage, in the air of blue crystal.
I saw them gleam above the town like diamond bolts
Conjoining invisible struts of wire,
Carrying through the sky their geometric cage
Woven by senses delicate as a shoal of flashing fish.

They went. They left a silence in our streets below
Which boys gone to schoolroom leave in their playground.
A silence of asphalt, of privet hedge, of staring wall.
In the glass emptied sky their diamonds had scratched
Long curving finest whitest lines.
These the day soon melted into satin ribbons
Falling over heaven's terraces near the golden sun.

Oh that April morning they carried my will
Exalted expanding singing in their aeriel cage.
They carried my will. They dropped it on a German town.
My will expanded and tall buildings fell down.

Then, when die ribbons faded and the sky forgot,
And April was concerned with building nests and being hot
I began to remember the lost names and faces.

Now I tie the ribbons torn down from those terraces
Around the most hidden image in my lines,
And my life, which never paid the price of their wounds,
Turns thoughts over and over like a propellor
Assumes their guilt, honours, repents, prays for them.

Stephen Spender

Комментариев: 0

* * *

О ночь, о ночь дрожавшая

О ночь, о трепетная ночь, ночь вздохов,
о ночь когда я розгой был; о ночь,
когда мой рот орал вдали как зверь,
кой пасся на мяса`х твоих; о ночь,
когда глухая тьма была гнездом
из влас твоих, и полным глаз моих.

(О звёзды безучастные вверху,
шатёр убогий на суколах наших ног
средь лепестков — полями сыпал век.
О ночь, вразлёт вращавщая всю нашу тьму)

О день, о постепенный день, простынный свет
скрывавший тело ночи — как росой,
пока я разминал её сургучный сон
дабы прочесть ещё раз в дне-письме
её любовь нагую, благовест великий.

Стефен Спендер
перевод с английского Терджимана Кырымлы


O Night O Trembling Night

O night O trembling night O night of sighs
O night when my body was a rod O night
When my mouth was a vague animal cry
Pasturing on her flesh O night
When the close darkness was a nest
Made of her hair and filled with my eyes

(O stars impenetrable above
The fragile tent poled with our thighs
Among the petals falling fields of time
O night revolving all our dark away)

O day O gradual day O sheeted light
Covering her body as with dews
Until I brushed her sealing sleep away
To read once more in the uncurtained day
Her naked love, my great good news.

Stephen Spender

Комментариев: 0
Страницы: 1 2